Дом ярости
Шрифт:
— Книгу я написал, верно подмечено. В ней больше четырехсот страниц, а называется она так: «Почему в Колумбии никто не говорит правду».
— Вот это да! — воскликнул дядюшка Лусиано с нескрываемым удивлением. — И что мы можем об этой книге сказать? Мы пока что с ней не ознакомились. А какие такие деревья вы посадили?
— Немалое число гуаяканов у себя в поместье. И сын у меня есть, Риго; он тоже станет либералом, пойдет, так сказать, по стопам отца.
— Что ж, тогда вы полностью себя реализовали, сеньор. В соответствии с известной восточной мудростью, вы — настоящий мужчина. Посадили дерево, родили сына и написали ту книгу, которая нам пока что неизвестна. Теперь можно и умереть.
Слова
— Если вы не прекратите сию же секунду эту херню, я возьму стул и с его помощью собственноручно вытолкаю вас обоих из моего дома. И не посмотрю на то, что один мне брат, а другой деверь; вот только позову сюда Батато и Лисерио, и те вцепятся вам в задницы, как цепные псы, пара вы придурков.
— Альма, — сказал на это Баррунто, которому сестра уже успела рассказать о побеге Италии. — Альмита. Полно. — И принялся шепотом ее урезонивать: — Хватит. Не стоит. Ну да, мы знаем, что ты встревожена отсутствием Начо. Не терзайся. Просто родители этого парня… Опорто… пригласили его на пару глотков, и они там все тихо-мирно сидят и беседуют. Так и есть: магистрат улаживает проблему твоей дочери.
— А почему тогда он мне не позвонит? — вопросила в пустоту истерзанная тревогой сеньора Альма. — Начо бы мне обязательно позвонил. Начо непременно бы меня успокоил. Сидите здесь, забавляйтесь своей политикой, а я пойду в кухню, перекинусь словечком с Хуаной. У меня к ней вопрос. Всего один.
И сеньора Альма встала из-за стола. Само воплощение бури в облике женщины. Ни одна из дам за ней не последовала. Ни у кого не возникло желания ее сопровождать.
Всех этих разговоров дядюшка Хесус уже не услышал.
Прошло несколько часов с тех пор, как сеньора Альма приказала Хуане разыскать — пусть сама придумает где и как, но чтобы нашла — куриные сердца и потушить их в соусе «для беглого братика». И вдруг одна официанточка, совсем молоденькая, со светящимся лицом, облаченная в эту ледяную ночь в микроскопическое платьишко, вошла в столовую и склонилась над дядюшкой Хесусом с серебряным блюдом в руках, над ним поднимался пар от куриных сердечек — ешь от пуза, пока не лопнешь. «Судя по запаху, приправы те, что надо, — подумал Хесус. — Как пить дать, это Хуана приложила руку. Хуана всегда благоухала для меня куриными сердечками».
Он вспомнил Хуану, нынешнюю старуху, которая когда-то была молодой, старуху, которая состояла на службе у Альмы с тех стародавних времен, когда та и замуж-то еще не вышла. Вспомнил он и самого себя в молодости, вспомнил, как в самые неожиданные моменты принуждал ее к любви: будь то в кухне, в прачечной, за дверью или под лестницей — во всех этих местах он подкрадывался к ней и без всяких там прелюдий нагибал ее впереди себя и залезал на нее сверху, словно петух, а Хуана, как обычная курица, под ним обмирала, — вот о чем вспоминал он, с наслаждением втягивая носом запах куриных сердец. «Хуана никогда мне не изменяла, а почему? Потому ли, что я брат ее госпожи? Или же потому, что я ей нравился?»
Хуана старилась, но он все так же встречал ее едкой усмешкой, наполовину оскорбительной, наполовину одобряющей, а в придачу — взглядом, который порождал в Хуане не что иное, как отвращение, ибо этот мужчина, как она сама лаконично выражалась, вызывал у нее несварение.
— Не люблю я серебряных блюд, — сказал Хесус официантке. И продолжил, облизывая губы: — А я ведь знаю, что ты очень хорошая служанка, просто
Через минуту она принесла ему закопченный глиняный горшок. Дядюшка Хесус с превеликой осторожностью перевалил куриные сердца обратно в черный горшочек, после чего отдал серебряное блюдо в заботливые розовые ручки.
— Теперь можешь идти, — сказал он ей, забираясь одной рукой под юбку и принимаясь щекотать у девушки между ног, так что она вдруг одновременно и всхлипнула, и подпрыгнула, словно сам дьявол ее ущипнул, после чего немедленно исчезла.
Дядюшка Хесус засмеялся. Этой его выходки никто не заметил. Он просто сиял: чуда с куриными сердцами он никак не ожидал. Если когда-то водка толкала его к неукротимой чувственности, то сейчас, на пороге старости, она пробуждала в нем ненасытный аппетит, особенно когда речь шла о таком деликатесе, как куриные сердечки. Он сглотнул слюну, но держал себя в руках: контроля над собой он не потеряет — будет продвигаться потихоньку, поглощая сердце за сердцем. В пару, поднимавшемся над горшочком с требухой, в разреженном воздухе варева ноздри дядюшки Хесуса расширялись и трепетали, чтобы лучше обонять, чтобы чувствовать себя еще счастливее; «Боже ты мой, благодарю Тебя за эти сердца, Ты ведь знаешь, что я жизнь готов отдать за одно куриное сердце». Широченный, от уха до уха, рот открылся. Вилка нацелилась на первое куриное сердечко, плавающее в темном, как кровь, соусе. Задрав голову, как это делают птички, когда пьют, он приготовился.
И вот тогда он его и увидел; тот сидел прямо перед ним, как утром в кухне, только на этот раз повязки на глазу не было и на ее месте зиял ужасный шрам: втянутая морщина, пурпурного цвета впадина, из которой струился зеленоватый пульсирующий свет — трепетное пламя, огненное око. Он был таким же любезным, как и утром, таким же внимательным, смотрелся рабом. Это был Лусио Росас — садовник и охотник. Как будто Лусио его сопровождал. Как будто Лусио самым внимательным образом следил за его дегустацией. Как будто Лусио хотел его поздравить.
Хесус, не желая его видеть, закрыл глаза. Он задумчиво склонил голову и стал жевать. Показалось, что жует он самого себя. Он покрепче зажмурился. Ну да. Он жует свою шею, подбородок. И вот-вот дойдет до глаз. И жует теперь уже свое сердце. Он закричал. Это не был адресованный публике крик. Всего лишь отрыжка, и только. «Какая-то чепуха, — подумал он, — давай-ка, Лусио, разберемся: давай ты оставишь меня в покое и позволишь мне спокойно поесть куриных сердечек, давай ты оставишь меня в покое и пойдешь восвояси; ведь это несправедливо — ты мертв, а я жив, ну и что мы тут можем поделать?»
Глаза он открыл, но они по-прежнему видели Лусио, сидящего напротив. И даже вроде как звал, манил его к себе рукой, будто желая сообщить ему какой-то секрет, и подзывал его еще и кивками, его привлекал этот огонь, порабощал его, овладевал его сознанием. Вспомнил садовника, распростертого на обочине. «Прости меня», — сказал он ему, потянулся за следующей рюмкой водки и опрокинул ее в рот; потом садовник исчез, однако его огненный глаз остался.
Висящий в воздухе.
Хесус не хотел на это смотреть, упрямец только пожал плечами. И принялся жевать куриные сердечки, вкуснющие, по-райски изысканные, но вдруг внезапная острая боль глубоко в горле дала ему понять, что он скоро умрет, что он проглотил смерть; «только смерти мне не хватало», — подумал он. Позывы к рвоте заставили его склониться над горшочком, куриные сердца пошли обратно, и среди множества сердец трепетало его собственное, пережеванное. Все вокруг стало кружиться.