Дом ярости
Шрифт:
На помощь ему пришел старший брат, Баррунто Сантакрус.
С чрезвычайной осторожностью и максимальной скрытностью он помог ему подняться. И воспользовался помощью Уриэлы и Марианиты, немало удивленных.
— Отведите Хесуса в гостиную, на диван, — сказал им Баррунто. — Кажется, он может идти сам. Ты можешь, Хесус?
Дядюшка Хесус ошарашенно кивнул. Он не был пьян, но казался хмельным, да и чувствовал себя сильно хуже, чем самый горький пропойца.
— Боже! — вскричал он. — Что это?
— Уложи его на диван, Уриэла, — велел Баррунто. — Найди там, чем его накрыть, чтобы не замерз, и оставь. Пусть отдыхает.
Уриэла и Марианита повели дядюшку Хесуса под руки. Тот успел разок оглянуться, прежде чем покинуть столовую. За его спиной
«Это все Хуана, ее рук дело, — думал он, постепенно слабея, — эта шлюха меня отравила; ну, погоди же, я еще до тебя доберусь, вот накину лассо, и ты у меня еще попляшешь, а я буду тебя душить, и тогда ты признаешься своей сеньоре, какой яд ты мне подсыпала; ох, Хуана, как будто я тебя не знаю, хотя я никогда в жизни не думал, что ты на такое пойдешь, но если я сдохну отравленный, тебе прямая дорога в ад».
Дядюшка Хесус обливался потом.
— Месть будет сладостной, — сказал он вслух, но ни Уриэла, ни Марианита слов его не разобрали.
Гостиная была пуста. Он так и рухнул на диван. Уриэла погасила свет.
— Сейчас схожу за одеялом.
Дядюшка Хесус ничего не сказал.
Спал? Нет, он задал им вопрос:
— Эй, вы там, вы что — белки?
Застигнутые врасплох, Уриэла и Марианита захихикали. Сравнение девушкам понравилось, и они взялись за руки. Было темно, и они, едва видя друг друга, поцеловались еще раз, а когда их лица разделились, снова засмеялись; «белочки» — без конца повторяли они и грустно смеялись, потом снова целовались и нащупывали друг друга во тьме — того и гляди упадут на пол, не раскрывая объятий. Дядюшка Хесус заворочался на диване, словно устраиваясь поудобнее. Он что-то сказал, но ни та, ни другая слов его не разобрала. Девушки оглушительно хохотали, музыка из сада манила их к себе; «давай потанцуем», — предложила одна из них; «давай танцевать вечно», — и они убежали.
Лежа неподвижно, сложив руки на животе, — «что ты мне дала, проклятая Хуана, что ты мне подсыпала? на чем сделала соус, на своей крови, что ли? вот увидишь, я оправлюсь», — дядюшка Хесус растекался, он чувствовал, как что-то или кто-то топчется у него во внутренностях, он плакал, — «невозможно будет отомстить за себя, наверняка так и есть, меня отравили», — и вдруг во тьме в ужасающем молчании он услышал голос, молящий о помощи; «помогите мне, — взывал голос, реальный, физический голос, который пробивался из сундука в углу гостиной, — помогите же мне, бога ради», и дядюшка Хесус широко открыл огромный рот, чтобы глотнуть воздуха, но перед ним, над ним, трепеща, как будто бы на ветру, плавал один только пламенный глаз. Ему казалось, что крик — это голос глаза и что тот его душит.
Как раз в тот момент, когда сеньора Альма вышла в сад, «Угрюм-бэнд» позволил себе небольшой перерыв на выпивку. Музыку сменил нескончаемый гул голосов. Крики и взрывы хохота следовали за сеньорой по пятам, будто ей в наказание. Придя в крайнее изумление, она остановилась и, моргая, стала оглядываться по сторонам: ее оскорбляли сменяющие цвет фонарики — ее же собственный выбор. Она поймала проходившего мимо официанта:
— Ты кто?
— Мануэль.
— А я — хозяйка этого дома, Мануэль. Слушай меня внимательно: разыщи Сесилито, знаешь, кто такой Сесилито? — это главный музыкант, он в черной шляпе, с острой черной бородкой, да и одет во все черное. Ну так вот, пойди к нему и передай, чтоб больше не играли. Скажи, что праздник закончился. Скажи, что это распоряжение Альмы Сантакрус, его крестной матери. А если он тебе не поверит, скажи, пускай сам меня найдет, и я ему сама повторю — собственной рукой влеплю ему подзатыльник. Точно этими словами и скажи, тогда он поверит.
Официант, в руках которого был поднос с до краев налитыми водкой рюмками, уставился на нее в полном недоумении: это что, шутка? — сегодня ему уже пришлось натерпеться от бесчисленного количества напившихся в стельку сеньор.
Альма Сантакрус
— Уриэла, ты останешься здесь, — велела ей мать. — Точнее говоря, пойдешь со мной. А ты ведь дочка Кристо Марии Веласко? — обратилась она к Марианите, окинув ее взглядом с головы до ног. — А с виду как будто и не скажешь. Да у тебя, дорогуша, в каждом глазу винище плещется и из носу брызжет — что, интересно, сказал бы твой отец? Или что сказал бы Христос, а впрочем, это одно и то же. Дай-ка мне этот бокал. Что, не дашь? Давай сюда. Вот так, умничка; послушная девочка. Я вроде как слышала, что твой отец по всему дому тебя кличет. Домой собрался. И правильно делает, потому как праздник уже кончился, и не только для вас — для всех. Всего хорошего.
Альма Сантакрус отобрала бокал и у Уриэлы, после чего зашвырнула оба бокала в кадку с розами. Послышался звон разбитого стекла.
— Переживу, если бедные розы погибнут, лишь бы вы больше не пили, — объяснила сеньора. — Совсем разум потеряли, что ли? Да вами ж теперь первый встречный проходимец может попользоваться.
Раненой ланью Марианита понеслась в столовую, не решившись даже на самое сухое прощание с Уриэлой.
— Иди сюда, У, — нетерпеливо произнесла Альма. Нужно найти Сесилито и сказать ему, что все, конец. Я уже послала к нему одного парня передать распоряжение, но я ему не доверяю: судя по физиономии, он дурак дураком, так что вряд ли справится. Поэтому ты сама скажешь Сесилито, чтобы он срочно завязывал со своими кумбиями, которые ставят весь мир вверх тормашками. Но нет, погоди, не сейчас. Пока ступай ка со мной. Сходим в кухню. А потом ты снимешь трубку и вызовешь полицию.
— Полицию?
— А кого еще? Отец твой все не возвращается — неужели никто еще не дотумкал? Черт подери, с ним что-то случилось, точно тебе говорю.
— Тогда я побегу звонить, — загорелась Уриэла; на самом деле ей хотелось попрощаться с Марианитой.
— Нет. Сперва пойдешь со мной в кухню, вдруг ты мне понадобишься.
Только в этот момент Уриэла уловила признаки чрезвычайного волнения, охватившего мать. Ей бесчисленное количество раз приходилось видеть мать не в себе, но в таком состоянии — еще никогда.
— Полиция, — бормотала себе под нос мать, пылая праведным гневом. — Полиция. Эти сукины дети разве когда-нибудь явятся вовремя, когда у тебя в них нужда? А дело-то к рассвету идет. Полицейские наверняка дрыхнут, наклюкавшись. Но звонить им все-таки надо, иначе к кому ж нам вообще обращаться? Боже ты мой. С Начо что-то случилось, кто-то хочет его убить; Непорочная Дева, вечная заступница, спаси его и сохрани!
Последние слова она прокричала.
— Мама, — запротестовала Уриэла.
— А ты помолчи, — одернула ее мать, — с чего это тебе вздумалось напиться, как извозчику, на пару с этой засранкой? Да что это с тобой творится, Уриэла? Раньше времени с катушек слетела? Что касается того, как из ума выжить, — оставь это старикам, ты-то совсем еще девочка, я ж вчера еще тебе сисю давала, а теперь ты хочешь винище хлестать, как не в себя? Господи, какая же тоска; а где другие дочки, Богом посланные? Может, валяются сейчас под каким-нибудь столом, ноги расставив, — о, нет, даже думать об этом не хочу, нет, не сейчас.
И, как сомнамбула, упорно пошла вперед, продираясь сквозь толпу.
Так добрались они до кухни. Там была только Хуана — сидела за одним из столов, опустив голову на руки, и крепко спала. Сеньора Альма взяла со стола тарелку и с размаху грохнула ее об пол. Донья Хуана подпрыгнула, вскинув руки. Уриэла укоризненно покачала головой.
— Что это ты здесь дрыхнешь, когда должна быть как огурчик? — вопрошала сеньора Альма. — Праздник окончен, теперь можешь идти спать, старая ты перечница, я только пришла задать тебе один вопрос — но вот какой? Боже ты мой, из головы вылетело.