Эль-Ниньо
Шрифт:
– Манфред искал меня по всем подвалам, – продолжил он. – В один прекрасный день я очнулся от забытья, потому что в лицо мне светил луч фонарика. Я увидел Манфреда. Не вздумай умирать, сказал он, кто же тогда будет строить лодку? – Либетрау рассмеялся своим безумным смехом, который быстро перешел в кашель и захлебнулся. Старик сплюнул и вытер рот. – Манфред протащил меня на один из последних самолетов, которым удалось вылететь из сталинградского котла. Полгода я лечился под Нюрнбергом, после выздоровления остался при госпитале, а в сорок четвертом году ко мне снова явился
Либетрау как будто погрузился в транс, слова лились из него монотонным потоком. Анне наскучило переводить, ее рука нырнула ко мне под рубашку, и после этого слушать рассказ Либетрау у меня уже не было возможности. Я запомнил только, что шведский пароход, на котором они плыли, потерпел крушение, не дойдя до пункта назначения. Люди спаслись, но не все, а потом и вовсе с гор сошел грязевой сель и похоронил целую деревню – и все пошло не по плану, хотя свой личный план Либетрау все-таки осуществил, он построил Лодку и теперь со спокойной душой дожидается бури. К моменту крушения шведского парохода Анина рука у меня под рубашкой окончательно лишила меня возможности слушать что бы то ни было. «Пойдем отсюда скорее!» – зашептал я ей на ухо. Анна вдруг решила меня подразнить, она начала задавать Либертау вопросы. «Пойдем, или я сейчас взорвусь!» – взмолился я. Анна засмеялась, извинилась перед стариком, мы встали и пошли в сторону Пляжа.
– Фашист недобитый! – ругался я. – Устроил здесь вечер воспоминаний!
– Он был тогда совсем мальчишкой, – вступилась за него Анна. – Он же не по своей воле пошел на войну, его заставили!
– Ну и нечего страдальца из себя корчить! Мой дед тоже мальчишкой был. Он мне вообще ничего про войну не рассказывал... «Хреново там было» – и все! А этот герой накрутил узоров, индейцев приплел...
– Не сердись! – Анна ладонью закрыла мне рот. – Не сердись, мой хороший! – она обняла меня и потянула вниз.
Я много раз представлял себе, как это будет у нас с Анной. Рисовалось что-то непременно грандиозное, как само Эль-Ниньо и даже больше. Вспучившиеся бездны, закрутившиеся в тугую спираль циклоны, дрожащие от напряжения тектонические плиты, тайфуны, ураганы, неохватные торнадо от земли до неба. А вышло все суетливо и быстро – гораздо быстрее, чем нужно, скомканно и конфузливо, так что я и сам не понял, как и что случилось.
Анна засмеялась, но не обидно. Она поцеловала меня, провела ладонью по лбу и сказала:
«Расслабься, не надо волноваться, ты мой хороший!».
А я не мог расслабиться. И волновался, честно говоря, я вовсе не из-за своей донжуанской неудачи. Из головы у меня не выходил проклятый сель. Я попросил Анну подробнее рассказать, что сказал про сель Либетрау. Анна снова рассмеялась: ох уж эти ученые, ни о чем, кроме своей науки, думать не могут! Но все-таки рассказала. О том, как Либетрау и его индейскую возлюбленную с позором изгнали из Деревни, о том, как они два дня скитались по джунглям под проливным дождем, а потом, буквально на их глазах, сошедший с гор сель стер деревню с лица земли
– А почему тебя так это заинтересовало? – спросила Анна.
Прежде, чем я успел ответить, со стороны Пляжа раздался странный звук. В первое мгновение мне показалось, что это был звук мотора катера Камачо, но только гораздо мощнее.
– Это «Эклиптика»! – осенило меня. – Дед запустил двигатель «Эклиптики»!
Мы побежали вниз. На Пляже у разоренного праздничного стола мы застали возбужденную толпу деревенских жителей, окруживших Манкевича и Ивана. Манкевич выглядел явно обескураженно, а Иван торжествующе хохотал. Заметив меня, он кинулся навстречу.
– Завелась, зараза, так ее растак! – орал он. – Сейчас мы им покажем!
– Что происходит? – не понял я.
Иван орал, как сумасшедший, он был пьян и не хотел ничего соображать.
Пришлось тряхануть его хорошенько.
– Вот он, вот этот! – Иван указал пальцем на Манкевича, – он сказал, что нам слабо будет снять траулер с камней. Нам! Слабо! Нааам! – Иван с трудом удержался на ногах. – А Дед сказал, что неслабо. Сейчас снимем. Элементарно!
– Дед напился! – догадался я.
– Неееет, – замотал головой Иван и повис на моих руках.
В это мгновение «Эклиптика» дернулась всем корпусом, раздался скрежет, и траулер начал заваливаться на бок. Куски самодельного понтона начали разлетаться в разные стороны, выдавливаемые из воды гигантской массой траулера. Индейцы завопили от ужаса и в страхе попадали на песок. Из трубы траулера вырвался клуб черного дыма, двигатель взревел и заглох. Скрежет прекратился. Траулер, окутанный дымом, застыл в том самом положении, в котором он находился до начала строительства понтона.
– Пожар! – заорал мгновенно протрезвевший Иван. – Дед! Надо его вытаскивать!
Мы кинулись в воду, по остаткам понтона вскарабкались на борт. Из распахнутой двери машинного отделения валил дым, и сильно воняло соляркой.
– Дед! – заорал Иван в дверь. – Дед!
Он рванулся, чтобы спуститься вниз.
– Куда ты? Задохнешься! – я едва успел удержать его.
– Дееед!!! – взвыл Иван.
– Здесь я, – раздался едва слышный голос сверху. Черный от солярки и копоти старший механик висел, уцепившись, как обезьяна, за скобу надстройки.
На следующее утро пошел дождь. Он уже много дней поливал окрестные горы и вот, наконец, спустился к нам. Из-за дождя первый день нового 1992 года выдался безрадостным. Болела голова, брюзжал Иван, страдающий после вчерашнего, даже океан шумел раздраженно, прибой обрушивался на прибережные камни с глухим стоном.
К девяти часам, как обычно, на Пляже появилась группа наших деревенских помощников. Они столпились у завалившейся набок «Эклиптики», тихо переговаривались друг с другом и ждали, когда появится Дед. Старший механик, ночевавший на траулере, все не появлялся.