Эль-Ниньо
Шрифт:
Кто-то дотронулся до моего плеча.
– Иван, уйди, не до тебя! – сказал я, не отнимая рук от лица.Плечо тряхнули сильнее.
– Какого лешего! – Я поднял голову и увидел стоящего передо мной Деда. «Тебе-то что надо?» – вырвалось у меня. Впервые я назвал Деда на «ты», но так тихо, что он, наверное, не расслышал.
Дед протянул мне свернутый листок бумаги.
– Вот, возьми.
– Что это?
– Результаты измерений. Пока ты спал, я сделал три станции, температура воздуха, ветер, температура воды, высота прилива. Перепиши в свою тетрадь.
– Не нужно, – сказал я. – Бесполезно...
Старший механик постоял немного, потом сел на камень рядом со мной. Достал сигарету, закурил.
– Сволочью меня считаешь? – спросил он.
– Правильно считаешь, – кивнул Дед. – Я тебя тоже поначалу не жаловал. Думал, вот еще один шустрик, будущий хозяин жизни. – Дед сплюнул и втоптал слюну в песок.
– Еще в начале рейса пришел как-то в кино к тебе. У тебя посреди фильма пленку в аппарате заело, так ты вместо того, чтобы распутывать ее – раз ножницами, потом хренакс скотчем, пять секунд и готово. А то, что пленка будет резаная – кому какое дело, кому хочется возиться? Хотел я тебе тогда по шее надавать, да удержался. Все равно вывернешься. Скажешь, аппарат старый, под списание, пленку жует постоянно, и саму пленку давно уже на помойку пора, фильмы заезженные, тоже правда. И траулер старый, и вообще одно барахло кругом. Давай, режь! Чего жалеть? Зачем возиться? В общем, плюнул, ушел из твоего кино. А почему плюнул, знаешь? – Дед повернулся ко мне. – Потому что сам такой же! – ответил за меня Дед. – Знал, что рейс – гнилой, а все равно полез. Думал, отсижусь в машине, мое какое дело? И все так! Чик ножницами – и наплевать! Так все и похерили. Траулер угробили, страну развалили. Кто это сделал? Американцы? Хрен там! Мы с тобой! Но ты еще молодой, много наворотить не успел, а я вот успел. Такого успел – отец мой, будь живой, три шкуры бы с меня спустил. Он всю жизнь с головы до ног в соляре проходил, зато в дерьмо ни разу не вляпался. А я как полгода на берегу посидел, так и стух. Жена запилила – все люди как люди, а ты? Люди… – Дед снова сплюнул. – Вот и я, как эти люди, побежал в контору, возьмите! Куда угодно, с кем угодно…
– Но теперь все, баста! – Дед затушил окурок о камень. – Надо нам, студент, упереться рогом. Пора начинать ремонт. Жизнь эту сволочную надо хорошенько отремонтировать. Помаленьку… Показать всем этим... – старший механик сжал кулак. – Будет не по-ихнему, а по-нашему! По-моему и по-твоему, студент! Упереться рогом – и все получится.
С траулера доносились крики. Босоногие помощники затеяли бурный спор с Иваном над какой-то железякой.
– Вот, держи! – Дед торопливо сунул мне листок. – Скоро опять надо замерять, трехчасовые. Сам пойдешь, или мне?
– Сам пойду, – сказал я.
– Вот и хорошо! – Дед поднялся. – Давай, очухивайся!
Мы сидели втроем на перевернутой рыбацкой лодке – Анна, Хосе и я. Я рассказывал захватывающие вещи: об апвеллинге, пищевых цепочках и методике измерений поверхностного слоя океана. Анна терпеливо переводила все это на испанский язык, Хосе слушал, не перебивая и не задавая никаких вопросов.
Главная мысль, которую я старался донести до Хосе – если я буду каждый день выходить с ними в море и измерять температуру, то через какое-то время, через год, а может, и раньше, я смогу точно сказать, когда уловы снизятся в следующий раз. Тогда у Хосе и его земляков будет время, чтобы подготовиться, например, сделать запасы. Если же, наоборот, никаких измерений не делать, будет плохо. Очень-очень плохо. Каждые шесть-восемь лет будет приходить страшная беда, и противостоять ей будет невозможно.
Термина «Эль-Ниньо» я старательно избегал, подбирал простые слова, строил из них короткие фразы, пытался даже шутить. Анна все это добросовестно переводила. Смуглое лицо Хосе оставалось непроницаемым. Наверное, в точности такое же лицо было у меня, когда Лена затащила меня на лекцию о буддизме в клуб научного атеизма в особняке на Фонтанке. Попасть туда, по ее словам, было очень непросто, подруга Гюзель по большому блату организовала два приглашения. И вправду особняк был роскошным, и публика собралась самая изысканная – все сплошь доценты. А сама лекция... В принципе, непонятных слов в ней
В конце концов я сдался.
– Хосе, – сказал я, – это я виноват в том, что вы тогда не поймали ничего. Распугал рыбу дурацкими приборами. Разгневал Океан своей дерзостью. Признаю это. Скажи, что мне надо сделать, чтобы загладить свою вину.
Анна перевела. Хосе вышел из оцепенения. Он пересидел словесный понос бледнолицего, и наконец-то разговор зашел о деле.
Впрочем, много говорить он не собирался, лишь произнес короткую фразу и похлопал ладонью по дощатому боку лодки. Я посмотрел на Анну.
– Кажется, он приглашает тебя выйти с ним в море.
– Сейчас? – удивился я. Был уже вечер, через полчаса должно было стать совсем темно.
Анна переспросила. Хосе кивнул головой, в сумерках сверкнула его улыбка, которая говорила лучше всяких слов: трепать языком, сидя на берегу, все горазды. Хочешь что-то узнать об Океане – прыгай в лодку, и отчаливаем. Там и поговорим.
Я оглянулся в сторону Лагеря – не видать ли Деда. Он, как обычно, пропадал на «Эклиптике». Дневные работы были закончены, все свои обязанности я выполнил...
– А поплыли! – решился я. – Только Деду не говори, где я, – попросил я Анну.
– Темно уже, поздно, – заволновалась девушка. – Может, лучше завтра?
– Завтра кто ж меня отпустит?!
Через пять минут мы с Хосе, упираясь в уключины его лодки, взяли короткий разбег, одновременно перевалились через низкие борта внутрь и схватились за весла. Волнение было сильнее, чем в мой первый выход в море. Грести пришлось отчаянно, изо всех сил. Когда миновали зону прибоя, Хосе начал ставить парус, я бросился ему помогать, но по неумению больше мешал. При сильной качке разборная мачта никак не хотела вставать в паз. Ветер рвал из рук парусину, Хосе кричал мне что-то в ухо, по-моему, чтобы я сидел и не рыпался, я хотел присесть и едва не свалился за борт, уже летел в воду, но Хосе, обе руки которого были заняты снастями, чудом ухитрился схватить меня за ремень штанов.
Наконец парус поставили, я, обессиленный, рухнул на дно лодки, а Хосе встал на руль. Лодка послушно держала нос по волне и взбиралась с одной кручи на другую. Волны были огромными, но не буйными. Спокойно и мощно перекатывались, терлись друг о друга боками, как слоны в стаде. И мы были зажаты посреди этого стада – даже взбираясь на гребень, мы не видели ничего, кроме бесконечных волн. Низкие тучи тоже походили на волны, только перевернутые вверх ногами.
На Хосе было любо-дорого смотреть. На суше он был обычным подростком, немного нескладным, сутуловатым, косноязычным, с плохой кожей; в открытом море мой приятель весь преображался. Движения его были уверенными и точными. Мышцы, которых на берегу было не разглядеть, наливались силой, будто впитывали энергию ветра и волн. Глаза горели лихим весельем.
Хосе орудовал рулевым веслом и что-то выкрикивал навстречу ветру. Я догадался, что это он поет. Я встал на колени, уперся руками в скамейку, повернул лицо к ветру и брызгам и тоже запел. «Только шашка казаку во степи подруга»... Почему ее – не знаю, попала под настроение... Так мы и пели втроем, каждый свою песню – я, Хосе и океан. Океан вовсе не был таким грозным, каким казался с берега. Наоборот, в лодке Хосе я чувствовал себя в большей безопасности, чем на Пляже. На Пляже был сложный мир – разбитый траулер, Камачо, чужая страна Перу, с родной непутевой страной черт знает что творится... А здесь – только океан, могучий и бескрайний, как... Сибирь. Я заметил, что водные брызги вокруг меня движутся по странным траекториям, не прямо и резко, как обычные капли воды, летящие по ветру, а плавно и витиевато, и вытянул руку – так и есть! Даже в темноте можно было разглядеть снежинку, которая тут же растаяла от тепла ладони.