Эль-Ниньо

Бернштейн Всеволод

– Отрыбачили. Потянут нас теперь за ноздрю в Кальяо. Неделю туда, неделю обратно, недельку там. Пока обернемся, как раз пора уже будет сматывать удочки и подводить итоги. А какие мы с вами итоги можем подвести, товарищи рыбаки: план не выполнили – раз, аварию допустили – два; мало того, что сами время потеряли, еще и судно пароходства с промысла сняли, чтобы нас, грешных, в Кальяо оттащить, это три. За такой кредит с дебетом знаете, что полагается?

– Горобцу кранты, – злорадно произнес реф Саша. – Устроят ему электрификацию всей страны.

– Ты о себе подумай! – осек его Валера. – Что тебе твоя жена устроит, когда узнает, сколько ты за рейс заработал.

Саша ответил коротким безадресным ругательством, взял уложенный поддон и потащил в холодильник.

Следующим, что на «Эклиптике» вышло из строя вслед за машиной, было время. Обыкновенное время – секунды, минуты, часы. До аварии оно, как обычно, отмеряло дни и ночи, вахты и подвахты; когда уловы были небольшими, тянулось медленно, когда хвостов ловилось много, время

ускорялось, но не сильно, просто бежало чуть веселей, как сытая кобылка в хорошем настроении. После того, как двигатель встал, привычный распорядок жизни нарушился, вахты и подвахты потеряли свой изначальный смысл, часы и минуты тоже оказались ничего не значащими. Наверное, именно тогда Шутов и придумал свою теорию мыльных пузырей. А мне казалось, что время измерялось надеждами. Мы жили от одной надежды к другой. Надежды были большими и маленькими, они надувались и лопались, как мыльные пузыри. Например, огромный пузырь надежды надулся, пока мы ждали новую распечатку с прогнозом погоды. Мы надеялись, что циклон, который шел с юго-востока, обойдет нас стороной. Все вдруг стали страшно интересоваться циклонами, что это такое, как они движутся. Я рассказал все, что помнил из институтских лекций, камбузнику Миткееву, и Фишу, и еще кому-то. Потом пришла распечатка, циклон был совсем близко. Если наложить эту распечатку на две предыдущих, становилось видно, что мы находимся прямо на его пути. Пузырь лопнул, наступила пустота и безвременье. Я лежал в каюте на своей койке, уткнувшись головой в подушку. Делать было больше нечего, только лежать и ждать неизвестно чего. В желудке поселилась тоска, холодная и склизкая, как дохлая рыба – первый признак надвигающейся морской болезни. Если она начнется, это будет ужаснее, чем при атлантическом переходе. Тогда, по крайней мере, можно было считать дни и часы, оставшиеся до Панамы. Теперь у нас только пузыри, а их считать бесполезно. Фиш ошибался. Никто не собирался тянуть нас за ноздрю, ни в Кальяо, ни куда-то еще. Потому что никто не собирался звать на помощь. Было короткое собрание экипажа в столовой, и там единогласно решили, что пока мы не использовали все возможности для самостоятельной ликвидации аварии, сигнал бедствия подавать рано. И Горобец согласился. «Еще бы он не согласился», – вспомнилась кривая усмешка Саши. Экипаж решил, что намотка и шторм – все ерунда, у нас ведь только начало ловиться – почти тонна с последнего порядка. Надо только придумать способ, надуть еще пару пузырей, и все будет хорошо. В ту минуту мне показалось, что все они сошли с ума, они не знали, с чем имели дело. Намотка, шторм – это действительно ерунда. Уловы, план, деньги – тоже ерунда. Не ерунда лишь туман, скрученный спиралью, как эмбрион. Он был уже у меня в каюте. Извивался грязно-желтыми щупальцами прямо под потолком. Я чувствовал его, даже когда лежал, уткнувшись в подушку лицом. Все, чего мне хотелось – уснуть, забыться хотя бы на короткое время, чтобы перестать думать об этом проклятом тумане. Вдруг мне показалось, что в каюте еще кто-то есть, в спертом воздухе возникло какое-то движение, легкий ветерок коснулся моего затылка. Миткеев на камбузе, дверь не открывалась, что это могло быть? Я осторожно повернул голову и увидел человека в форменном кителе, накинутом на голый торс. Он стоял, слегка наклонившись над моей койкой, и разглядывал меня с насмешливой укоризной. Это был Рустам, тот самый, из Калининградского межрейсового дома моряка. Я невольно закрыл лицо рукой и зажмурил глаза, пытаясь отогнать видение.

– Ты что разлегся здесь, как медуза, моряк? – раздался простуженный его голос. – Судно в беде, а ты в каюте рожу плющишь. Иди, выручай корешей!

Я открыл глаза, Рустам все так же стоял и смотрел.

– Что я могу сделать? – я приподнялся на койке. – Я ведь практикант, полставки инженера-гидролога.

– Давай вставай! Подъем! – Он протянул руку, чтобы коснуться меня, но я опередил его и резко сел. Мне не хотелось, чтобы он меня касался. – Мы же тебе ясно сказали, ничего не бойся! – сказал Рустам с упреком. – Все будет хорошо. Так что быстро наверх! Давай, за мой! – Рустам подмигнул мне, развернулся и вышел из каюты. Я сидел в койке и смотрел на бесшумно закрывшуюся за Рустамом дверь. С опаской осмотрел каюту. Желтое сияние под потолком уменьшилось в размерах, укоротило свои щупальца и стало похоже на игру света, отраженного от воды в солнечный день, когда открывали иллюминатор. Правда, день был далеко не солнечный, иллюминатор был задраен, и свету неоткуда было взяться. Собравшись с силами, я встал с койки и, с трудом передвигая непослушные ноги, вышел в коридор. Я знал, куда мне надо. К старшему механику. Ему даже не пришлось ничего объяснять. Он возился с каким-то вентилем, когда я появился у входа в машинное отделение. «Студент? Чем занят?» – спросил он и, не дождавшись моего ответа позвал: – «Пойдем со мной, дело есть». Я пошел за ним в кормовую часть машинного отделения, непривычно тихого и гулкого. Он подвел меня к тесному закутку, зажатому между незнакомыми и непонятными мне частями двигательной установки. Внизу на уровне колен жирно блестела маслом толстая металлическая штанга, которая была соединена с другой штангой, уходившей через переборку в корму.

– Знаешь, что это? – Дед положил ладонь на маслянистую поверхность штанги.

Я отрицательно покачал головой.

– Гребной вал, – сказал он. – А это, – в руках у старшего механика возник

коротенький ломик с квадратным сечением, – это называется вымбовка. Вставляешь ее в паз, вот так, – Дед вставил вымбовку в квадратное отверстие на валу, – и начинаешь шуровать, раз-два, раз-два! – Он с громким молодецким выдохом налег на вымбовку. Вал не двинулся с места. – Надо попытаться раскрутить вал вручную, понимаешь?

Я кивнул.

– Парень ты крепкий, спортивный, так что действуй! – Дед вручил мне вымбовку и ушел.

Так у меня появилась новая единица времени – пятьдесят движений вымбовкой. Двадцать пять рывков в одну сторону, двадцать пять – в другую. Потом короткий отдых – еще пятьдесят рывков. Так пять раз, на большее не хватало сил. Потом я выползал из тесного закутка, а на мое место заползал механик Костя, мой тезка, он тоже делал пять раз по пятьдесят с коротким отдыхом. Вместе с Костей мы надували самый большой пузырь надежды для всех, кто был на борту «Эклиптики», мы вручную пытались раскрутить гребной вал. Нужно было добиться того, чтобы вал получил хотя бы пол-оборота свободного хода, тогда можно запустить машину, и резкий рывок мог разорвать намотавшийся на винт трос. В закутке было тесно и темно. Свет лампочки отражался на металлической поверхности вала. Сильно пахло машинным маслом. Выпрямиться в полный рост было невозможно, поэтому орудовать ломиком приходилось согнувшись. Поначалу это было совсем не тяжело. Застоявшиеся от долгого бездействия мышцы быстро пришли в форму. Кровь резво разбежалась по венам, вымыла из мозгов всю хмарь, а из желудка дохлую рыбу морской болезни. Стронуть вал с места удалось довольно быстро, но потом дело застопорилось. Все, чего нам с Константином удалось добиться за несколько смен – двадцать миллиметров свободного хода. Часто заглядывал Дед, смотрел на наши достижения и качал головой: «Давайте еще, ребятки. Пока мало».

18

Анна быстро оправилась от испуга. Она спокойно, как с давним знакомым, заговорила со стариком по-немецки. Даже представила меня ему – «майн фройнд Костя». А его назвала герр Либетрау. Старик подошел ближе, застыл, сложив костлявые руки на палку, и вперился в меня взглядом.

– Руссе? – произнес он хриплым голосом.

Я кивнул.

– Воэр? – прохрипел старик.

– Откуда, из какой части России? – перевела Анна.

– Из Сибири, – ответил я.

– Зибир, – старик пожевал губами и заговорил. Анна переводила очень хорошо, у нее даже голос менялся, подражая интонациям старика – казалось, что сам старик заговорил по-русски.

– Мне доводилось встречать твоих земляков, парней из Сибири. Осенью сорок второго и зимой сорок третьего. В Сталинграде. Ты знаешь Сталинград?

– Я даже был там, у нас там родственники живут.

– Он все еще существует? – удивился Либетрау.

– Конечно! Большой и красивый город. Только называется теперь Волгоград.

– Большой и красивый город, – повторил старик. Он еще пожевал губами, руки на палке затряслись. – В декабре сорок второго я получил ранение. Меня просто оттащили в подвал разрушенного дома и оставили там. В подвале были сотни людей. Раненые, больные, дезертиры. Врачи туда не заглядывали. Иногда на пороге появлялся офицер, светил фонарем в темноту и призывал легкораненых вернуться в строй. Каждый, кто согласится, сразу же получит миску горячего супа из конины. Некоторые соглашались. Поесть супа и погибнуть в первой же атаке – это было хорошей сделкой. Я бы тоже согласился, если бы мог стоять на ногах. Но я не мог, не мог даже отползти подальше от солдата, который лежал рядом со мной. У парня гнили раны, к тому же он справлял нужду, не снимая штанов, а потом он и вовсе помер, а я продолжал лежать с ним плечо к плечу, потеряв счет дней и недель.

Либетрау замолчал.

– Зачем он это рассказывает? – тихо спросил я Анну. – Хочет, чтобы мы его пожалели?

Анна не стала переводить мои слова, но Либетрау понял их без всякого перевода. Он подошел к лодке и дотронулся до ее борта.

– Моя лодка, – сказал он. – Я выжил в Сталинграде потому, что не мог умереть, не построив ее... – Либетрау многозначительно посмотрел на меня.

Я лишь пожал плечами.

– У меня был друг Манфред, – продолжил старик. – Мы одновременно начали службу в саперном батальоне в сентябре сорок второго года. Днем мы искали русские мины, а вечерами сидели в блиндаже, и Манфред рассказывал нам про Южную Америку. До войны он был археологом.

У Манфреда был амулет – здесь на груди, – Либетрау ткнул себя костлявым пальцем в грудь, – золотая индейская лодка. Он говорил, что видел ее где-то в музее и сделал копию. Якобы есть легенда, что на этой лодке индейцы спасутся во время Последней бури.

Мы шутили, что нужно построить такую лодку и уплыть из Сталинграда по Волге. То, что происходило там, и было Последней бурей, так мы все думали.

Новобранцев в нашем батальоне вышибало в течение недели. С конца ноября пополнения перестали поступать. Мы с Манфредом чудом держались, его хранил талисман, а меня – он. Постепенно многие поверили в его силу. Нам было по восемнадцать-девятнадцать лет, совсем мальчишки, даже в этом аду мы играли в индейцев. Манфред рассказал нам о древнем узелковом письме, и мы придумали собственный шифр. Составляли карты минных полей при помощи узелков. Три зеленых узелка означало триста метров к востоку, два синих – двести к северу. Синий цвет обозначал у нас север, красный – юг, зеленый – восток, желтый – запад. – Старик замолчал, провел ладонью по лицу.