Форс-мажор
Шрифт:
– Отдай герыча.
– Чего? – не понял я.
– Верни порошок. Даже стоя к Антону спиной, я чувствовал, как его колотит.
– У меня его нет, – произнес я спокойно. Только потом понял, что зря. Надо было сказать: – Пошли, он дома, – снять напряжение, а уж потом бить.
А этим самым «У меня его нет», я только вывел парня из себя. Антон надавил на нож, и в спине появилось ощущение лопнувшей кожи. Так ведь он меня точно зарежет. Жанна говорила, что он псих. Надо что-то делать.
– Отдай ширево! – заорал наркоман.
Правой ногой я сделал шаг вперед, а левой изо всех
– Понял?
Антон плакал. Натурально, как ребенок. В свете фонаря я видел жалобную мину, но почему-то нисколько не сострадал.
– Они меня убьют, – запричитал он. – Это не мое. Я должен был отдать…
– А мне насрать, – заявил я. – Я спустил эту дурь в унитаз. И если тебя из-за этого грохнут, буду только рад! Пошел вон.
Он с трудом принял вертикальное положение, переставил грабли метра на три отсюда, и с безопасного расстояния, принялся поносить меня самыми последними словами:
– Ты говно! – утверждал он. – Ты подонок! Ты фашист!!! Ты не знаешь, с кем связался. Они тебя кончают. Они вспорют тебе брюхо и обдерут, как ондатру!
Мне достаточно было сделать всего один шаг в его сторону, чтобы он окончательно струхнул и побежал. Плавно и замедленно, сгорбившись и трясясь, как бегают все наркоманы в период ломки.
8.
Меня разбудила тревога. Было еще темно, фонарь почему-то не горел, и над крышей четырнадцатого дома, как прострелянная мишень, висел клочок чистого звездного неба. Думать о будущем не хотелось. Вспомнилось детство, когда мы с Мишкой Чуприным, накатавшись на коньках по бугристому катку, лежали на спине, положив под головы шубенки, побросав клюшки, замотанные медицинскими бинтами и эпоксидкой, и смотрели в пугающую и манящую бездну. Почему-то, глядя на звезды, нам хотелось скорее стать взрослыми. Мы мечтали вслух, но никто и предположить не мог, что один из нас станет конченым алкоголиком, а другой – держателем продуктовых ларьков.
Романтика и сентиментальность, лунный свет, чердачные окна и одиночество – все это раздражает как слезы в бразильских сериалах. Мало того, что я не выспался, с рассветом ко мне пришли головная боль и тоска. Телефон зазвонил, когда я брился.
– Коль, с Сергеем беда, – хрипло сказала Ольга. – Он в реанимации.
– Что стряслось? – испугался я.
– Перебрал с охранниками на стоянке и упал с путепровода на обратном пути. Я с часу ночи сидела с ним в больнице, он ни разу не пришел в сознание.
– Почему ты не разбудила меня? – рассердился я. – Господи, этого нам еще не хватало! Откуда ты знаешь, что он пил с охранниками?
– Приехал
– А врачи? Нужны хорошие врачи!
– Я уже всех подняла на ноги. Там все наши.
– В каком он состоянии?
– Сильное сотрясение, кровоизлияние внутренних органов, переломы обеих ног, открытый перелом руки и множественные ушибы. Они говорят, что состояние тяжелое, но стабильное, – Ольга никогда не скажет просто. Ставить диагнозы – ее любимое занятие.
– Что мне делать? Купить что-нибудь? Может кровь сдать?
– Пока нет. Он в больнице скорой помощи на улице Крупской, подойдешь к заведующему отделением реанимации, его зовут Никита Прокопьевич, представишься, скажешь, где будешь сидеть, или оставишь номер сотового. Я часа три, четыре посплю, потом тоже приеду. Будет неправильно, если от меня потребуются действия, а я буду никакая.
– Ты звонила в Октябрьск его родителям?
– Если бы он был неживой, позвонила бы сразу. Но, если он выкарабкается, то потом будет меня упрекать, за то, что я его инфарктников зря побеспокоила.
– Я буду сидеть в его палате, – сказал я, поразившись Ольгиной рассудительности и хладнокровию, почти жестокости.
– В реанимацию тебя не пустят, там замки и охрана. Пускают только близких родственников, в самых редких случаях. Подождать придется в приемном покое. Я хотела поспать прямо там, в больнице, но у них нет ни одной свободной койки, ни одного топчана.
– Посмотрим, – решительно сказал я. – Интересно, как это все могло случиться?
– Его нашла милиция. Думали – алкаш, хотели увезти в вытрезвитель, но так как была кровь и одет он хорошо, вызвали скорую и уголовный розыск. У него в кармане нашли права и записную книжку, в которой записан домашний телефон и адрес. Он еще находился в состоянии шока, что-то бормотал, утверждал, что его сбросили.
– Дело возбудили?
– Я не знаю. Лишь бы живой остался.
– Раз состояние стабильное, значит угрозы для жизни нет.
– Ладно, ты давай езжай, я вырубаюсь, – сказала Оля. – Дай-ка мне твой сотовый, а то я в Сережкиной книжке что-то найти не могу.
Я продиктовал номер Игорехиного смартфона, потом минуту сидел и слушал короткие гудки. Что-то опять изменилось. Я смотрел на свою квартиру другими глазами. Она казалась чужой и неуютной. Опять захотелось домой, в поселок. Я почему-то совсем не боялся за Серегу, откуда-то появилась уверенность, что с ним все будет хорошо. Я неожиданно испугался за мать. А вдруг с ней что-нибудь случится? Если она вдруг умрет, то я останусь совсем один на всем белом свете. От этой мысли меня бросило в жар. Я представил себя в образе маленького мальчика в пустыне, в снегах, а потом в космосе. Ё – мое! Запершило в носу, а слезные железы набухли.