Гончая
Шрифт:
«Определенно, – соглашалась сама собой. – К черту импульсивность и торопливые поиски партнера на одну ночь! Я так и скажу всем на Комиссии: «серые» времена давно миновали».
Но память услужливо подбрасывала образ ректора, ее привычно холодное выражение лица и неживой взгляд. И золотые браслеты на запястьях. И то, что она не стала отговаривать, а сама – сама! – предложила убежать куда подальше и спрятаться. Так что, может быть, я опрометчиво решила, что «серая» эпоха давно закончилась? Может, для девочек из сиротского приюта имени святой Брунгильды да десятка других подобных организаций, разбросанных по всему Аполлону, за прошедшие двадцать лет ничего не изменилось?
Тысячу лет назад таких, как я и Дом, сжигали
Тогда же стали замечать странную связь между мужчиной и женщиной, состоящими в постоянных длительных отношениях. За что бы они ни брались, делали это так, будто были единым целым, будто у них был один мозг на двоих. Эту связь и окрестили «контактом». Конечно, при добровольном союзе он был в разы мощнее, но даже малая часть «контакта» давала паре неоспоримое преимущество перед свободными мутантами и перед простыми смертными, не наделенными никакими особенными «дарами».
Я не помнила своих родителей, не представляла, кем они работали, какими были людьми. Но точно знала, что бабушка и дедушка не выбирали друг друга – в «серые» времена партнеров назначало правительство. С единственной целью – плодиться и размножаться. Из мальчиков делали Охотников, из девочек инкубаторы.
После окончания Самой Последней Войны к власти пришли гуманисты, и правительство издало указ о запрете принудительного «контактирования», который Корона милостиво одобрила. А что им еще оставалось? Во время военных действий погибло столько Охотников и Гончих, что королева не на шутку испугалась, как бы мутанты и вовсе не вымерли – так уж сложилось, что «в неволе» мы размножались без особой охоты, и каждое следующее потомство было слабее предыдущего.
Так что с тех самых пор все исключительно на добровольной основе. Если не вспоминать о случае с Агнессой Одеттой Брунгильдой Вальдо. И напрочь забыть о том, что папа тумбочки в блестящем платье какой-то там министр.
И вечером я снова ложилась спать вся такая мстительно-решительная, а утром просыпалась с желанием рвать зубами подушку и когтями раздирать в клочья казенное имущество.
К счастью, наступил четверг, Доминик произнес свое коронное «да ты радоваться должна, что на тебя хоть у кого-то встало», и тут я окончательно закусила удила. Мало мне было аргументов «за»? Тех самых, которым я с таким трудом и уже из чистого упрямства и природной стыдливости – все же сказывалось воспитание в приюте при монастыре – придумывала опровержения? Мало? Так получи последний, контрольным выстрелом в лоб – на такую рыбу размороженную и не встанет-то ни у кого, разве что у душки и благодетеля Доминика.
О, я прекрасно понимала, для чего он это сказал. Гаденыш надеялся, что я зажмусь, вспомнив обо всех своих послеприютских комплексах неполноценности, и признаю, что да, я дохлая селедка и радоваться должна, раз до меня снизошел золотоволосый бог любви.
Если бы Доминик тогда знал, что его слова окажут на меня прямо противоположный эффект, думаю, он бы язычок-то себе прикусил.
Ах, рыба? Ах, не стоИт? Ах, Комиссия? Меня трясло от злости и обиды, унижения и стыда, но я приняла решение и отказываться от него не собиралась.
Найду подходящего – чтоб не совсем урода – мужика, удостоверюсь, что полноценного «контактирования» у нас с Домиником не состоится ни в близком, ни в далеком будущем (нам в училище не один год на эту тему мозг полоскали, мол, хотите сдeлать себе карьеру – держите трусы на замке, потому что «контакт» измены не терпит), а заодно, раз уж все равно случай подвернется, проверю, что там насчет того, стоИт или не стоИт.
Я ведь не уродка, в конце-то концов, если верить зеркалу, лицом вполне себе миловидная, да и фигура не без округлостей в нужных местах. Вот разве что
И, тем не менее, задавая свой вопрос Рику, толику неуверенности я все же испытывала. Правда, недолго, ровно до тех пор, пока попутчик мне не ответил:
— Не могу отказать даме.
И поцеловал.
С момента как застукала Доминика с его новой невестой и до его визита за ответом примерно сутки назад я тысячу раз представляла, как это будет – целоваться с другим мужчиной, не с тем, которого считала своим будущим мужем. И, надо сказать, так себя накрутила, что в тот миг, когда теплые губы уверенно коснулись моих, смешивая мое взволнованное дыхание с дыханием Рика, на меня нахлынуло такое облегчение, что показалось, я сейчас взлечу под потолок купе и зависну там, будто глупый воздушный шарик, наполненный гелием.
Поцелуй со вкусом виноградного вина и молочного шоколада был мягким; не агрессивным и требовательным, а долгим поцелуем-знакомством, и вслед за облегчением накатила волна какой-то щенячьей, совершенно беспричинной радости. Все казалось легким и правильным, и я не то что забыла – даже не вспомнила обо всех тех мучительных метаниях, через которые мне пришлось пройти, прежде чем оказаться в объятиях своего случайного попутчика.
Рик целовался здорово: умело и со вкусом. Удивительная нежность и нарочитая неторопливость первого поцелуя с другим мужчиной увлекли меня настолько, что я и не заметила, когда процесс утратил ознакомительный характер и перешел в иную плоскость.
Поцелуй стал глубже и жарче. И это мне снова понравилось: и то, с какой настойчивостью Рик скользнул языком между моими губами, и то, как легко я ему уступила, и то, с какой откровенной жаждой он буквально вылизывал мой рот изнутри.
А еще был вкус. Невероятный. Не сладкий, как принято описывать поцелуи. Не сногсшибательный, да и вообще описать его было бы довольно сложно, потому что он просто присутствовал, как если бы все, что я испытывала до этого момента, было пресным и бесцветным. Непроизвольно сжав колени, внезапно ощутила какую-то щекотную пустоту внизу живота и, кажется, всхлипнула. Продолжая опираться одной рукой о столешницу, другую опустила Рику на затылок, сжимая в кулаке пряди его длинных волос и ноготками царапая кожу на загривке. Он издал ни на что не похожий вибрирующий звук, от которого у меня в прямом смысле слова содрогнулось все нутро, а сердце ухнуло в бездну, разгоняя кровь до скорости вагончика на аттракционе «Смертельная петля». И тут же, пока не успела опомниться, Рик с легкостью, будто я вообще ни черта не весила, вздернул меня вверх, выдирая из-за столика и перетаскивая к себе на колени.
Я толком и испугаться-то не успела, а когда ощутила под своими разведенными в стороны бедрами вполне себе внушительную твердость, стало так жарко, что о страхе и не вспомнила.
Рик, ругаясь от нетерпения, рывком содрал с меня свитер – чуть голову не оторвал, ей-богу – и потащил майку, выдергивая ее из-под пояса джинсов. А я – клянусь – даже сквозь всю одежду, что на нас еще была надета, чувствовала, как та самая впечатляющая твердость подо мной сжимается и пульсирует. И это одновременно возбуждало и смущало. Второе – больше. Невольно заерзала, не представляя толком, чего хочу добиться: избавиться от восхитительно-стыдных ощущений или, наоборот, их усилить. Добилась лишь того, что Рик вновь издал этот сводящий меня с ума звук и хрипло предупредил: