Идущие в ночь
Шрифт:
Наверное, потому, что даже Ночи не под силу погрузить во тьму колдовской Каменный лес.
Меня даже накормили в дорогу — еда хорингов, как и всё у них, была необычной. Очень сытной и ни на что не похожей. Я простился со всеми, отвесив вежливый поклон, и ушёл к горам. Ульфенор подарил мне узкий клинок, с украшенной крохотными топазами рукояткой. Он был меньше гурунарских метательных ножей, и легче, а от совершенности работы неведомого мастера просто захватывало дух. Я с сожалением вернул его Ульфенору.
— Старший, я польщён подарком. Но на пересвете я стану вулхом, а звери не носят ни одежды, ни оружия.
— Ты
— Спасибо, Ульфенор. До встречи.
Я пристроил клинок на поясе и направился на запад, ломая голову, как облегчить вулху непосильную на первый взгляд задачу: сохранить одежду и подарок хорингов до завтрашнего синего дня. Разве что увязать всё в плащ, свернуть на манер тюка и тащить в зубах целый день. Неудобно, конечно, зато в У-Наринне пригодится. Так и сделаю, пожалуй.
Я обернулся только один раз — когда отдалился на пять сотен шагов. Хоринги сидели вокруг костра, только самый молодой из них по имени Халимор, стоя, глядел мне вослед.
Теперь я знал: ему едва исполнилось шестьдесят семь кругов. Он был втрое старше меня и действительно совсем юн по меркам хорингов.
Местность всё ощутимее поднималась. Ещё снизу, из долины я увидел, что чуть выше по пологому склону начинается лес. Вскоре я вступил в него. Раскидистые деревья с широкими листьями напоминали дубы, огромные дубы, каких предостаточно росло и сразу за Юбеном, и в южных пущах, за Гурунаром. Замысловатые камни, торчащие из земли, продолжали попадаться, но реже, чем прежде. Под сенью деревьев было сумрачно, лиловые тени загадочно таились в зарослях и под камнями. Слежавшаяся подстилка поглощала звук шагов. Впрочем, я умел ходить по лесу не хуже вулха.
Хотя, чего там, хуже, конечно. Но для человека — очень даже неплохо.
Я забирался всё выше и выше. В просветы между ветвями, я иногда разглядывал долину, оставшуюся внизу. Видно было далеко, но мешала сизая дневная дымка, похожая на пересветный туман у реки. Полюбовавшись, я шёл дальше по склону. Огибал редкие обломки скал. И размышлял.
Как там госпожа Тури? Где она? Как знать, вдруг совсем недалеко от меня? Не может же её путь так сильно отличаться от моего? Впрочем, тут можно гадать сколько угодно, а истина всё равно отсидится в норе.
Пища и питьё хорингов придали мне столько сил, что я ни разу не отдыхал до самого вечера. Меар проделал обычный дневной путь по небу, пройдя у меня над головой, и величаво уполз за горы. Сразу стало темнее, но мне ведь и темнота не помеха, не то что дневная тень от гор в лесу. Мир сразу стал другим; под каждым кустом зашевелились призрачные силуэты, замирая всякий раз, когда я бросал на них внимательный взгляд, и принимающиеся шевелиться вновь, едва я отводил глаза в сторону. Обычная игра воображения, то, от чего закоренелый горожанин сходит с ума в лесу. Хвала небу, я горожанином так и не стал, хоть и провёл в городах уйму времени.
Когда тени налились тёмно-фиолетовым, я остановился и сбросил одежду. Завернул куртку, рубашку и сапожки в плащ, а нож хорингов тщательно спрятал в складках одежды. Завернув всё это, я затянул складки плаща
Ну что, вулх? Придётся тащить тебе этот тюк, хоть тресни. До самой У-Наринны, которая уже рядом.
Мне казалось, что идти осталось совсем немного. Возможно, туда доберётся ещё завтрашний, послепересветный вулх. Если ничего не задержит в пути. Например, Стражи Каменного леса. Пять вех мы с Тури миновали, но кто их знает, Стражей. Неизвестно даже, каких именно.
С детства не люблю Стражей.
С востока, из мглы над долиной, вставал Четтан, возвещая о начале четырнадцатого красного дня пути к У-Наринне. Моран покорно отошёл во мрак, велев вулху не двигаться с места до самого своего возвращения. Вулх послушно завилял хвостом. Сначала призрачным, а потом и настоящим, когда превращение завершилось.
Немногим восточнее восемь хорингов, всё-таки просидевшие на одном месте весь синий день, погасили костёр, тщательно засыпали пепелище землёй и прикрыли дёрном, а потом быстро и бесшумно направились вверх по еле заметному склону, к границе лиственного леса. Шли они, отклоняясь вправо, к северу и скоро сошли со следа анхайра Морана.
Ведь путь к У-Наринне у каждого свой.
Глава двадцать седьмая
Меар, день тринадцатый. Четтан, день четырнадцатый
Превращение свершилось.
Я приняла звериный облик. И осталась собой.
Я с наслаждением потянулась гибким карсьим телом, выгнув спину и встопорщив хвост — в точности, как потягивается домашняя кошка, проснувшись в теплом уголке близ очага. И устремила взгляд на восток.
Голубое зарево восходящего Меара осветило уже пол-неба. Огромный шар солнца величаво поднимался из-под земли — ярко-синий, нестерпимо сверкающий. Лёгкие голубоватые облачка над самым горизонтом, похожие на лепестки незабудок, вспыхнули и запылали синим призрачным огнём.
Я смотрела, и не могла оторваться. Не было для меня прекраснее зрелища в мире, чем долгожданный синий восход.
Меар оттолкнулся от горизонта и всплыл над равниной. Я отвела взгляд, потому что на слепящее солнце стало невозможно смотреть. Синий день начался.
Впервые в жизни я встретила восход Меара в полном сознании. Наверное, через день-другой я привыкну. Наверное, через круг-другой я смогу бросить мимолётный взгляд на встающее синее солнце, и отвернуться. Но сейчас мне хотелось скакать и вопить от восторга.
Так я и сделала.
Восседающий на жеребце Корняга ошалело взирал на то, как я с громким мяуканьем подпрыгиваю высоко в воздух, ловлю лапой собственный хвост, кувыркаюсь и катаюсь по земле. В конце концов я запыхалась и уселась привести себя в порядок. Рыжая шерсть оказалась изрядно пыльной. Хорошо, что моё карсье тело прекрасно умело вылизываться.
— Ты хорошо себя чувствуешь, госпожа Тури? — осторожно поинтересовался корневик.
Я возмущённо фыркнула. Пенёк безмозглый! Неужели ему непонятно, что чело… в смысле оборотень радуется? Коню вот, например, понятно. Ветер смотрел на меня понимающе и даже одобрительно. Впрочем, Корняга сейчас должен чувствовать себя вроде как старшим и ответственным. Чувство ответственности здорово мешает понимать простые радости.