Инга
Шрифт:
Когда осталась с Зойкой одна, родители помогали, конечно, но мать привозила в ее комнату банки с огурцами, сумку картошки, пакет макарон, оставляла три-четыре купюры, и вместе с помощью наваливала на Вику тонну упреков, негодования и сожалений, и от себя, и от отца передавала. Уж не знала Вика, правда ли ее отец говорил такое, или мать сама выдумывала, чтоб посильнее ударить. Но хватило Вике и того, что однажды, стоя на табуретке перед стеной, куда забивала гвоздь — протянуть веревку для пеленок, а в коляске заходилась плачем красная сердитая Зойка, снова с температурой, вдруг поняла — отец ни разу не появился в их комнате. После свадьбы — ни разу. И гвозди вот она сама, и воды натаскать, и колесо к коляске заново
Потому, когда вдруг предложили ей поехать в Крым, где требовались работницы в лесничество, она долго не думала. Тепло, море, воздух. Самое оно, что нужно вечно простывающей дочке.
Все вещи уместились в два чемодана. И Зойка на руках.
А что касается легенды о неземной любви к Олегу, из-за которой, мол, и замуж в другой раз не вышла, так это сейчас Зоинька переиначивает. Да и пусть, конечно, если так поглядеть, получается ее мать прямо героиня романа. Тоже своего рода богатство, пусть своим поклонникам рассказывает историю красивой любви.
Конечно, Вива любила Олега. И никого так никогда. Но романы, когда осталась одна, были, да все какие-то бестолковые, короткие и кончались, оставляя ее в недоумении. К примеру, на черта был ей мужчина, что ее хотел, а мелкую трехлетнюю Зойку в упор не замечал? Вика тогда испугалась просто, вроде ее дочка — привидение или умерла. Нет-нет, не надо так. И не один ведь такой.
И стала везде ходить только с дочерью. А на танцы с ней не пойдешь. Так что оставались Виве парки, детские площадки, да лесничество, где всех мужиков — директор и два водителя, а остальные — бабы.
А еще открытием оказалось для Вивы, что вынужденно взрослела сама, — не любят мужчины самостоятельных женщин. Но позволить себе трогательно скончаться от того, что рядом не оказалось помощника с крепким плечом, она не могла, кто ж тогда Зойку накормит да погуляет. И чем самостоятельнее она становилась, тем дальше маячили предполагаемые вторые мужья. Вместо них случались в Вивиной жизни мимолетные встречи, которые она от дочери скрывала. А зачем смущать распаленного курортного кавалера детским взглядом, в котором вопрос — ты мой папа, да?
Конечно, провинция — южная, курортная — предполагает большое количество приезжих, ищущих мимолетных удовольствий, понимала Вива. Но вдруг как-то незаметно наступил еще один женский возраст, и она без колебаний в него вошла. Она вообще редко колебалась, потому что всегда решения приходилось ей принимать самой, так уж вышло. Вошла, огляделась, полная зрелой и спокойной женской красоты. Которая, как яблоко, что налилось и манит, такое, что почти косточки видны через томную мякоть… Сама так себя чувствовала и понимала, способна сотворить рай, эдем, без обязательств, из одного лишь наслаждения. И… усмехнулась, получив к прекрасному возрасту новое знание. Тем, кто едет сюда, им такое не нужно. Незачем. У них и дома в этот же возраст вошли жены, и если уж кидаться в приключения, то надо попробовать оседлать машину времени, ему сорок, ей двадцать, ему пятьдесят, ей — семнадцать… Соломоновы игры, согревание постели на пороге старости.
Возмущало ли это Виву? Не особенно. Так странно случилось тогда, с Олегом, в ее шестнадцать, что после она думала — не все от нас, и миру бывает наплевать на наши возмущения или обиды. Можно ли обижаться на дождь, думала Вива, или на летнюю жару? Так, наверное, устроен мир. И в этом мире десять женщин обязаны пропасть, стеная и плача без мужского плеча, чтоб одиннадцатую он, наконец, подхватил и спас. А что же эти десять? Вива не пожелала быть одной из пропавших и решила жить ту жизнь, которая досталась ей. И судя по тому, что каждый день приходит к ней счастье, просто так, от того, что в парке кричат дети, а ветки альбиции выросли и торчат под крышей веранды и потому чудесный ее запах полнит жару… А еще придет Саныч и расскажет свои одному ему удивительные истории
Интересно, это уже все, подумала Вива, сплетая руки и прислушиваясь, прозвучит ли внутри ответ. Я почти вырастила внучку, девочка влюблена, но клятву сдержит, я вот — живу, просто живу там, где нам с ней хорошо. Волнуюсь за нее, и всегда буду волноваться, но это волнение — часть моего покоя. Значит, я достигла, чего там надо достигать простому среднему человеку? Или суждено еще что-то?
Из куста форзиции выдрался общий кот Василий, воздел хвост, согнув самый кончик. И презрительно оглядев Виву, чайник и розетку с вареньем, дернул белыми усами. Сел, отрешившись.
— Ладно тебе, — примирительно сказала Вива, — я же не знала, когда будешь. Сейчас из холодильника достану.
Василий соизволил откушать специально для него сваренной рыбы. А Вива, убрав пустую мисочку, ушла в дом. Инга на пляже, вернется к ужину. Скоро сентябрь, и обе займутся делами. У девочки выпускной класс, а Вива пойдет работать на биостанцию, где последние десять лет она старший лаборант в оранжерее. Зарплату все время задерживают, но вдруг, все же, что-то будут платить. И славно, что за спокойное время у нее накопилось немножко ценных вещей: пара колец, три цепочки тонкие золотые с кулончиками, было четыре, но одну уже продала, как и десяток красивых раковин, что дарил ей Саныч, и ветки кораллов, а еще — безделушки, мать присылала, бронзовый колокольчик на подставке, вазочки из древесного капа. Разворачивая посылки, Вива раздраженно досадовала, чего шлет всякий пусть красивый, но не очень нужный хлам, а вот, поди ж, пригодилось. И в тяжелые недавние времена Вива уносила сувениры на рынок, где на багажнике потрепанного жигуленка бродячий, вернее, проезжий скупщик ставил табличку «покупаю часы, барометры, раковины, сувениры». К нему же ушли и две странные бумажки-ваучеры, которые нарядной вязью сообщали, что Вива и Инга теперь владеют некоей частью государственной собственности. Вырученных за госсобственность денег как раз хватило, чтоб накрыть праздничный новогодний стол и это была такая радость — пить шампанское и есть настоящий сыр и копченую колбасу.
Выжили, и ладно, усмехнулась Вива, и села на веранде в тени — чистить картошку на ужин.
Ингу не волновали мысли о том, как они будут жить осень и зиму. Сейчас только одно было в ее голове и в сердце.
Она сидела на маленьком коврике, поджав ноги и обняв их коричневыми руками. Смотрела на голову Петра, за чужими голыми плечами и мокрыми, блестящими после купания головами. Когда он садился, ей были видны макушка, изгиб шеи, плечи. Иногда пропадал, и Инга знала — прилег. Наверное, лежит на спине, раскинув руки вдоль тела, а мокрая грудь подымается и опускается — плавал. Солнце палило сильнее и сильнее. Значит, скоро встанет и снова пойдет купаться. И тогда она увидит его в полный рост.
Когда вставал, она крепче обнимала колени, укладывала голову на них подбородком и из-под длинного козырька следила, боясь, вдруг повернется и увидит ее.
Вокруг было громко и становилось все громче. Очень много людей, бегают дети, и галька не успевает высыхать, от воды, принесенной на босых ногах. Инга никогда тут не загорала и не купалась, а сейчас сидит, караулит.
«Я просто смотрю» попыталась оправдаться перед собой. Но поняла сердито — вовсе не просто. Ну, уехала мини-блондинка к своему бизнесмену. А других вон полный пляж и полное море. И все красивые такие. Рядом с ней, на чудом расчищенном от тел клочке песка бегают, взвиваясь, прыгают за мячом, ударяют звонко и так же звонко смеются. Вдруг он захочет сюда, играть в волейбол, и что ей тогда — уползать ящерицей? Или подскочить и тоже махать руками, ловя мяч?