Карабарчик
Шрифт:
— Не узнать Мендур-Сокон, — оглядывая новые постройки, покачал головой Кирик. — Здесь стоял аил, а теперь — дом. А вот там, у подножья горы, был овечий загон, а сейчас — маслозавод, — показал он на выставленные для просушки фляги.
Аил Мундуса ребята нашли не скоро. Затерянный между новыми избами, он торчал на поляне, точно старый, никому не нужный гриб. Соскочив с коней, они заглянули в помещение. Там было пусто. Только в очаге тлели угли, и на полу виднелось несколько старых козьих шкур, служивших подстилкой.
Рядом
— Темир, наверное, живет здесь. — И, как бы в подтверждение их догадки, на крыльце, опираясь на палку, показался Мундус.
— Дедушка! — Кирик бросился к старику и припал к его груди.
— Карабарчик, опять прилетел в наши края, — волнуясь, сказал Мундус. — Спасибо, не забыл старика, пойдем в аил, нет, в избу, — раздумал он и, крикнув что-то по-алтайски женщине, посмотрел на Яньку.
— Это чей?
— Да ведь это Янька, сын Прокопия, помнишь?
— Помню, помню, — закивал головой Мундус, — только маленько забыл: память стала шибко плохой.
Придерживая старика, Кирик и Янька вошли с ним в просторную комнату, следом, не отставая, прыгнул Токшун.
— Ильгей! — крикнул Мундус в окно. — Поставь самовар. Гости у нас.
Оставив ступу, молодая алтайка вошла в дом и поздоровалась с ребятами.
— Ильгей, помнишь, я говорил тебе о Карабарчике, вот он. — Мундус похлопал Кирика по плечу. — А это его друг, Янька.
— Ребята, Ильгей — жена Темира, сам он скоро придет, ушел в лавку. — Мундус опустился на поставленный невесткой табурет. Кирик и Янька с любопытством стали оглядывать обстановку комнаты. В переднем углу, обрамленный свежими ветками пихты, висел портрет Ленина, ниже — ружье хозяина, на тумбочке лежало несколько книг. Пол блестел свежей краской, возле широкой русской печи в шкафчике стояла алюминиевая посуда. Во всем чувствовалась опрятность и чистота.
Опершись подбородком о палку, Мундус говорил:
— Один раз собрался умирать, да раздумал. Зачем умирать? Все теперь есть: хлеб, мясо, чегень, почет от людей; умирать неохота.
— А-а, Кирик, Янька! Здравствуйте, друзья, — раздался с порога радостный голос Темира. С сияющим лицом он пожал руки ребят. — Большие стали, настоящие парни, — любуясь гостями, произнес он. — И Токшун с вами, — увидев овчарку, повернулся к ней Темир. — Знаю эту собаку, умный пес. Жаль только — за зверем в тайге не пойдет. У ней другая повадка. Говорил мне Прокопий, будто Токшун может идти по следу врага несколько километров и найдет его.
— Он по крыше и лестнице лазит, как кошка, — поглаживая Токшуна, сказал Янька. — Посмотри, Темир, какие у него зубы, — раздвинув могучие челюсти овчарки, произнес он с гордостью. Зубы Токшуна блестели, как никель.
Охотник присел на корточки, рассматривая пасть овчарки.
— Да, пожалуй, плохому
В избу вбежал Мойнок и, ласкаясь к хозяину, замахал хвостом. Увидев своего друга по Ярголу, Кирик весело поманил Мойнока к себе.
Услышав знакомый голос, лайка подбежала к Кирику. Но тут случилось неожиданное. Спокойно лежавший Токшун стремительно вскочил на ноги, и в тот же миг бедный Мойнок оказался у него под брюхом. Задрав лапы вверх, он покорно лежал на спине, как бы говоря: «Я же маленький, отпусти, я не драчун».
Янька скомандовал:
— Токшун! На место.
Овчарка улеглась в углу. Мойнок все еще лежал на спине, задрав лапы, и смотрел добрыми глазами то на Темира, то на ребят. Он все еще боялся Токшуна, казалось, он просил: «Выгоните, пожалуйста, эту собаку». Кирик подошел к Мойноку и погладил его пышный мех.
— Э, хорошие гости так не поступают, — шутливо сказал Темир и погрозил пальцем в сторону Токшуна. В избе послышалось предостерегающее рычание овчарки. Янька взял ее за поводок, вывел из комнаты, и привязал к крыльцу.
— Токшун еще не ознакомился, он понимает каждое движение. Когда ему грозит незнакомый человек, он считает обидой для себя, поэтому и рычит.
Ильгей внесла кипящий самовар. За чаем Мундус говорил сыну:
— Ребята будут жить у меня.
— Отвыкли они, отец, от аила, — резонно заметил Темир.
После того, как была построена изба, Мундус, несмотря на горячие уговоры сына жить вместе, наотрез отказался идти в избу и жил в аиле.
Только в сильные морозы он перебирался на печь и лежал там целыми днями, грея старые кости. Но, как только солнце начинало греть по-весеннему, Мундус опять перебирался в свое старое жилье.
— Родился в аиле и умирать там буду, — отвечал он обычно сыну, когда тот упрашивал его пожить еще с месяц в избе.
Когда Кирик вместе с Мундусом перешагнул порог аила, на него нахлынули воспоминания.
Вот здесь, в углу, прикрытый овчинами, он спал крепким сном после того, как нашел его Темир в тайге. Сидя у ярко горевшего костра, он длинные ночи напролет слушал чудесные сказки Мундуса. Злой зимний ветер рвется через тонкие стенки аила, колышет пламя очока, сердито воет в щелях утлого жилья и, взметая яростно сугробы снега, в дикой пляске кружится в ущельях. Под напев свирепого бурана слышится мерный голос Мундуса…
«На солнечной стороне остроконечной горы, на берегу молочно-белого озера жил-был мальчик… У него было круглое луноподобное лицо и блестящие, как звезды, глаза, он никогда не плакал…» Как ручеек, журчит чудесная сказка старика о счастливом мальчике. Буран утихает, старый Мундус подбрасывает хворост в огонь, тысячи искр летят в дымоход. Закрыв шубой Карабарчика, Мундус продолжает свою сказку: