Коктейль для троих
Шрифт:
Кэндис смущенно опустила глаза – ей было стыдно перед Хизер, которая понятия не имела о настоящих причинах, которые побудили ее быть доброй и щедрой. Если бы Хизер знала о том, что их дружба основывается на неспокойной совести, разве смотрела бы она на нее сейчас так приветливо и открыто?
Чувствуя глубочайшее отвращение к себе, Кэндис вскрыла сверток. Внутри оказалась аккуратная бархатная коробочка, а в ней – изящная и тонкая серебряная ручка.
– Это, конечно, пустяк,– сказала Хизер извиняющимся тоном,– но мне показалось, она должна тебе понравиться. Ты сможешь писать ею свои статьи и интервью.
– Она мне очень,
Это сущий пустяк по сравнению с тем, что я хотела бы для тебя сделать.– Хизер взяла руку Кэндис в свою и крепко сжала.– Я ужасно рада, что встретилась с тобой в баре в тот день. И еще мне кажется, между нами происходит что-то… особенное. А ты как думаешь? Ведь мы с тобой знакомы всего несколько дней – учеба в школе, конечно, не в счет,– а мне кажется, что у меня еще никогда не было подруги лучше тебя… Тут Кэндис не сдержалась и, шагнув вперед, порывисто обняла Хизер. Она была глубоко, по-настоящему тронута ее словами.
– Я знаю, твои старые подруги меня недолюбливают,– продолжала шептать ей на ухо Хизер.– Но… для меня это не имеет значения!
Слегка отстранившись, Кэндис удивленно воззрилась на Хизер.
– Что ты хочешь сказать? Кто из моих подруг тебя недолюбливает? Почему?
– Я не знаю почему, только… Роксане, например, я определенно не нравлюсь. Но пусть это тебя не тревожит – я нисколько не обижаюсь.– Она слегка улыбнулась.– Каждый имеет право на свои симпатии и антипатии, Кэн.
– Но ведь это ужасно! – нахмурилась Кэндис.– Хотела бы я знать, в чем тут дело? Обычно Роксана подходит к выбору друзей достаточно строго, однако она журналист-профессионал и умеет хорошо скрывать, если ей кто-то не нравится. Или, наоборот, подчеркнуть…
– Ну, мне-то Роксана совершенно ясно дала понять, что я ей не нравлюсь.– Хизер покачала головой.– Тогда, в редакции, она посмотрела на меня так… красноречиво, что у меня не осталось никаких сомнений. Впрочем, возможно, она просто ревнует тебя ко мне. В этом случае можно надеяться, что со временем все наладится. Ты, главное, не расстраивайся! – поспешно добавила Хизер, заметив озадаченное выражение лица Кэндис.– Все это ерунда, мне не следовало тебе говорить…– Она снова улыбнулась – на этот раз виновато.– Давай поскорее купим платьице девочке Мэгги и пойдем наверх – там есть очень неплохой трикотаж для взрослых девочек. Я бы хотела, чтобы ты померила один костюм – мне кажется, он тебе подойдет.
– О'кей,– согласилась Кэндис.
Они купили для Люси прекрасное льняное платье с букетиками голубых незабудок на груди и попросили упаковать его в красивую оберточную бумагу. Все это время Кэндис продолжала хмуриться.
– Послушай, Кэн, я чувствую себя просто ужасно! – сказала Хизер, когда они уже шли к эскалатору.– Пожалуйста, не обращай внимания на все, что я тут наболтала. А еще лучше – забудь.– Она провела кончиком пальца по горестной складке на лбу Кэндис.– Не думай об этом, дорогая! Наверное, я все-таки ошиблась.
Роксана лежала на диване в одной майке, с удовольствием слушая негромкую музыку и ловя краем уха доносящийся с кухни звон посуды – там что-то стряпал Ральф. Он всегда готовил им ужин – отчасти потому, что (как он сам утверждал) ему это нравилось, отчасти потому, что Роксана не отличалась особыми талантами в этой области (с этим были
Но в глубине душе Роксана понимала, что они никогда не были нормальной парой и, возможно, никогда не будут. Она даже знала, кто был в этом виноват. Себастьян – малыш Себастьян, который появился на свет, когда его уже никто не ждал. И хотя Ральф признавал, что своим рождением его младший сын обязан случайному стечению обстоятельств, для него Себастьян явился благословением, даром небес. Но главное, Себастьян был еще слишком мал. Всего десять лет. Если точнее, десять лет, пять месяцев и семь дней.
Возраст Себастьяна Оллсопа Роксана знала с точностью чуть не до минуты. Его старшие брат и сестра ее не интересовали – обоим было уже за двадцать, у каждого была своя семья, да и Жили они отдельно от родителей. И только Себастьян все еще жил со своими отцом и матерью, бегал в школу, но до сих пор спал с игрушечным мишкой. Иными словами, он все еще нуждался в заботе и присмотре и (даже Роксана это понимала) был слишком мал, чтобы пережить родительский развод, не получив при этом глубокой психической травмы. «Я не подам на развод, пока ему не стукнет восемнадцати»,– так однажды сказал ей Ральф после третьего стакана бренди. И Роксана не посмела возразить, хотя это означало, что ей предстоит ждать еще семь лет, шесть месяцев и три недели.
Кроме того, через семь лет ей должно было исполниться сорок.
А ведь были времена, когда фраза «Я делаю это ради детей», не раз слышанная от близких и дальних знакомых, ничего для нее не значила. Теперь же Роксане казалось, что эти слова выжжены у нее на сердце каленым железом. Ради детей – ради Себастьяна – это уже напоминало приговор. Ее приговор…
Роксана прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания. Когда они с Ральфом впервые танцевали вместе, Себастьяну было всего четыре. Он спокойно спал в своей кроватке и не знал, что как раз в это время чужая (и не очень симпатичная) тетя глядит в глаза его отцу и начинает понимать, что он нужен ей больше всего на свете.
И даже раздумывает о том, как бы половчее прибрать его к рукам.
Тогда Роксане было двадцать семь, а Ральфу – сорок шесть, и ничто в мире не казалось ей невозможным.
Да, это было шесть лет тому назад – в театре «Барбикан», где Королевская шекспировская труппа ставила «Ромео и Джульетту». Два гостевых билета на премьеру, после которой должен был состояться прием, Ральфу прислали буквально в последнюю минуту, и он, не имея возможности пригласить жену, зашел в редакцию, надеясь найти себе попутчика. Роксана не только сразу же согласилась, но и не сумела скрыть своего энтузиазма. Ральфа это удивило. Как он впоследствии признавался, она всегда казалась ему глубоко рациональной и практичной, способной, но поверхностной, чуждой настоящим романтическим переживаниям. Но когда после финала пьесы Ральф повернулся к Роксане и увидел ее полные слез глаза, все еще устремленные на сцену, он был настолько поражен, что в его сердце шевельнулось какое-то странное, доселе неведомое чувство.