Крупным планом
Шрифт:
— Как мотель, романтичен? — спросила она.
— Только если ты фанат Энтони Перкинса.
— Кстати о психах. Руди Уоррен исчез.
— Как это?
— Прошлым вечером выписался из больницы, с той поры его никто не видел и ничего о нем не слышал. Стю разослал своих людей по городу. Они даже заставили копов взломать дверь в его дом. Но ничего не нашли.
— Есть ли какие-нибудь догадки, куда он мог подеваться?
— Его машина все еще стоит возле редакции. В аэропорту его никто не видел. Думаю, он куда-то уехал на автобусе.
—
— Что представляет из себя этот Льюистон?
— Ничего.
— Я ненавижу восточную Монтану. Слишком плоская. Слишком пустая. Мне всегда казалось, что она может меня поглотить. Не дай ей поглотить тебя.
— Ни за что.
Анна была права. Путешествие по этой части Монтаны наводило на мысль, что земля плоская и ты стремительно приближаешься к краю. И хотя Льюистон находился в 250 милях от Маунтин-Фолс, он не был даже на самом востоке штата. До границы с Северной Дакотой оставалось еще триста миль плоской прерии. Три сотни миль в визуальном вакууме. Богом забытая страна. Грустная, пустая местность с редкими колючками и иногда площадками для грузовиков. Наматывались одна за другой монотонные мили на фоне постоянного завывания ветра. Это был окаменелый, почти ископаемый мир.
Я ездил по местным дорогам примерно неделю. Проезжал такие города, как Ластр, Антилопа и Плентивуд. Крутился по разным дорогам, проходившим через места, где никто не жил. Осмеливался съезжать в лабиринты грунтовых дорог — узкие артерии, которые приводили меня в самые заброшенные уголки этой унылой местности. Однажды я так запутался в графствах Прери и Маккоун, что мне понадобились четыре часа, чтобы вернуться на шоссе 200 к маленькому поселку Серкл. Одна пустая дорога за другой. Я нащелкал кучу пленок. Я останавливался в мотеле, когда садилось солнце, и делал два звонка в Маунтин-Фолс Первый был Джуди, чтобы узнать последние деловые новости.
— Так вот что мы имеем на сегодня, — обычно начинала она и сообщала мне все последние новости. — Говорила с Клорис из Нью-Йорка. У нее есть какой-то парень в «Рэндом Хаус», так он звонит ей по два раза в день. Похоже, ему очень понравились снимки, он полагает, что вполне можно сделать альбом, но, если верить Клорис, он там ноль без палочки и ничего не может покупать, не получив разрешения. Поэтому он собирается обсудить этот вопрос с отделом маркетинга на следующей неделе. А пока звонили не меньше пяти владельцев галерей…
— Откуда?
— Манхэттен, Сиэтл, Портленд. Все заинтересованы в выставке. Кое-кто из них даже сказал, что постарается приехать сюда на открытие. Так что все выглядит так, будто воротилы нашего бизнеса собираются заявиться в Маунтин-Фолс, чтобы повидаться с тобой.
— Угу.
— Твой энтузиазм выше всяких похвал. Ты когда сюда вернешься?
— За день до открытия.
— Скажем, если эти люди захотят с тобой встретиться?
— Они смогут встретиться со мной на следующий день после открытия. Но только
— Ты ломаешься, как Грета Гарбо. И все же, как твой агент, я советую тебе продолжать сохранять эту безразличную мину, когда зайдет разговор о коммерческих вопросах. Это неплохо для твоего имиджа, показывает, насколько серьезно ты сам к себе относишься. Поверь мне, порция равнодушного высокомерия не помешает в наших играх. Кстати, звонили из «Нэшнл джеографик», просили фотографию твоей физиономии для странички, где они перечисляют авторов.
— Сообщи им, что я ненавижу фотографироваться.
— Очень смешно.
— Я серьезно. Я не хочу, чтобы какие-либо мои фотографии появлялись в печати.
— Скажи, что ты шутишь.
— Я не шучу.
— Тогда объясни, пожалуйста.
— Я решил, что миру не надо видеть мою физиономию.
— Кто ты такой, черт побери? Томас Пинчон? [27]
— Просто человек, который не хочет заниматься самопродвижением. Это твоя работа. Ты можешь распродавать мои работы везде, где захочешь, только меня в это старайся не впутывать. И никаких моих фотографий в печати. Договорились, агент?
27
Томас Пинчон (р. 1937) — американский писатель, один из основоположников «школы черного юмора».
— Ты босс. К сожалению.
Я думаю, Джуди купилась на мою якобы художественную отстраненность. Или, по крайней мере, не догадалась, что у меня есть другие причины не демонстрировать свою физиономию общественности. С другой стороны, Анна тут же обвинила меня в заносчивости. Через несколько дней наш вечерний разговор начался с ее вопроса:
— Ты в самом деле сказал Джуди, что не разрешаешь помещать твою физию где-либо в печати?
— Вижу, деревенские барабаны снова застучали.
— Ты уходишь от ответа.
— Да, такие я дал ей указания.
— Это возмутительно.
— Я просто не хочу привлекать к себе внимание.
— Может быть, желаешь получить Пулицера за выпендривание?
— Ну, это добавит таинственности.
— Я слышу намек на иронию в этом последнем заявлении или я ослышалась?
— Нет, не ослышалась.
— Уже легче. Где ты сегодня?
— Милдред, Монтана.
— Никогда не слышала.
— Сюрприз, сюрприз. Какие-то шестьсот миль от тебя. Посредине между Исмей и Фаллоном по шоссе 335.
— Полагаю, местные жители выстроились вдоль улицы, когда ты въехал в город, изнывая от желания взглянуть на знаменитого фотографа, который сам отказывается фотографироваться.
— Они даже выбрали меня мэром. Знаешь, кто теперь тут живет? Руди Уоррен.
— Ха! Вообще-то, он в конечном итоге позвонил Стю из неизвестного места. Сказал, что направляется в Мексику и хочет получить оплаченный отпуск на полгода.