Лики любви
Шрифт:
Ром смотрела, как настольная лампа подсвечивает его волосы, придавая им красноватый блеск. Просто неприлично быть таким красивым, таким безумно привлекательным. И ведь привлекательность не только внешняя; с самого начала она ощутила в нем что-то неумолимо притягательное, она защищалась под маской антипатии, пока не признала его власть над собой.
– Надень самые крепкие джинсы и что-нибудь с рукавами, чтобы не оцарапать руки. Что касается обуви, то оранжевые кроссовки отлично подойдут.
Пересиливая искушение дотронуться до него, она спросила:
– А как мы будем забираться туда?
– При помощи рук и ног. – Он невольно оглядел ее от ног в открытых босоножках до острых локтей. – Ребята небось наговорили тебе с три короба,
– Ну, раз так. – Она вздохнула. Столько причин, чтобы не ходить с ним туда, но… – Раз меня завтра с утра ждет подъем в горы, я, пожалуй, буду ложиться. – Она многозначительно кивнула на дверь.
– Как только расскажешь мне про портрет. – Его голос был мягок, а требование жестким, как тиски.
– Что ж тут объяснять? – начала она выкручиваться. – Я пишу людей, разных людей, просто из интереса.
– Неубедительно. – Он пронзил ее всепонимающим взглядом. – Я, конечно, не могу судить сам о сходстве, лапочка, но если в целом реакция связана каким-то образом…
– Чья реакция?
– Мэдди, например. Боюсь, ты потрясла ее до глубины ее.., светской души.
Ему бы только упрекать ее – хлебом не корми, хотя пора бы ей уже привыкнуть.
– А что остальные?
– Майя почти ничего не сказала, только улыбалась особенной, чисто женской улыбкой, – подчеркнул он. – Реакция твоего отца была интересной…
У нее было сильное желание спрятаться под кровать, но она все-таки выдавила:
– Интересной?
– Во всяком случае, его слова, если я их верно понял. Он сказал: «В ней, похоже, гораздо больше нежности, чем вы представляете, Синклер. Берегите ее».
Ром не смогла подавить стон. Она отвернулась к стене и закрыла глаза, сраженная невероятным предательством отца. Реджи все понял. Она поняла, что он все понял. Слишком часто он читал при ней самые потаенные мысли живописцев, ей ли его обмануть? Стоило ему изучить портрет, пейзаж, даже натюрморт, и он знал о художнике больше, чем тот сам о себе: его злобу, отчаяние, страсть, томление, радость.., одиночество. «Картина может поведать обо всем, – говаривал он в философическом настроении. – Если в ней ничего нет, то по трем причинам: либо художник копирует чье-то творение, либо у него нет души, либо он нарочно пытается скрыть свои чувства. Из всех трех вероятнее последняя, среди нас чертовски мало таких, кому это удается, а то и вовсе нет». Но она даже не пыталась скрыть свои чувства, создавая портрет Кэмерона. Писала, повинуясь лишь эмоциям, а не слабым доводам разума, писала всей душой; даже полуграмотному все ясно. Глаза – с теплым и терпким смешком и в то же время с затаенной, тлеющей страстностью. Тонкие, чувствительные ноздри и губы: выпуклая верхняя губа и нижняя – более пухлая и чувственная; эти губы могут смеяться с ней и над ней, могут довести ее до исступленного вожделения.., даже сейчас. И эти крепкие загорелые руки с большими пальцами, залихватски заткнутыми за пояс джинсов. Он стоит под полуденным жарким солнцем, пот блестит на бронзовой гладкой коже, упругие волны черных волос отражают свет. На нем выгоревшая рубашка, наполовину расстегнутая, открывающая шею и волосы на груди. Как из гнезда, выглядывает из них крепкий сосок, блестящий, как расплавленная медная монетка. Солнце отражается на медной пряжке пояса, притягивая взоры к крепким узким чреслам, туго обтянутым джинсами.
И вот он сам все это увидел. И понял.
– Кэмерон, – глухо произнесла она сквозь зубы, – шел бы ты к черту, а?..
– Непременно, – тотчас отозвался он, – но сначала…
Не оборачиваясь, она ощутила надвигающуюся силу и каждым нервом приветствовала ее приближение. Его ладони нежно легли ей на плечи. Он повернул ее к себе, и она подняла к нему жаждущее лицо.
– Ты мне кое-что должна, цыганочка. У тебя манера давать смелые
– Что я тебе обещала?
В его зрачках заплясало удивление.
– По-моему, ты мне обещала райское мгновение, если я избавлю тебя от незваного насекомого. Теперь, когда я видел свой портрет, я полагаю…
– Забудь об этом. – (Как все сложно! Еще минута, и она зарыдает; это будет конец.) – «Я сделаю все», – напомнил он ей опрометчивые ее слова. Мягкий тон чуть не растопил последние оковы ее самообладания.
– Нельзя играть на экстремальности ситуации. Ты заслужил один поцелуй. – С чувством близким к облегчению она вскинула лицо и ждала неизбежного. Чуть только его дыхание пухом коснулось ее губ, Ром осознала, что на этот раз сопротивление бесполезно. Оно достигло апогея в минуту их размолвки, но этот дурацкий портрет свел его на нет.
Она жадно пила сладость его поцелуя, ее томное от ласки тело торжествовало в волнах неописуемого восторга. Руки обвили его талию, ладони в восхищении прижались к упругим мышцам. Искристая радость переполняла ее, хотелось плакать и смеяться. Пальцы вожделенно нырнули под его рубашку и принялись ласкать его пылкое тело. За считанные секунды термометр страсти подскочил от нуля до точки кипения, вооруженное перемирие сменилось безоговорочной капитуляцией.
Крепко держа ее одной рукой, Кэмерон потянулся к настольной лампе, благополучно миновав банку с кистями и прочими принадлежностями, и погасил ее. Мгновение они стояли в темноте и смотрели на разгорающийся, заливающий комнату лунный свет.
– Все немножко не так, как мне думалось, – сказал он хриплым полушепотом, подводя ее к кровати. – Мне все представлялось романтичнее: побольше аромата яблоневых цветов, поменьше скипидара.
– Ты хочешь сказать, что все это у тебя спланировано? – В ее уме зашевелился слабый протест, но тотчас угас. Все ее существо затрепетало от возбуждения, когда он опустил ее на кровать и лег рядом. Его ловкие пальцы принялись расстегивать шелковистые пуговицы ее блузки.
– Я уже целый месяц занимаюсь только этим расстегиванием, – проворчал он. – И не говори мне, что это тебя несказанно удивляет.
– Право, я все-таки ненавижу тебя, Кэмерон, – промолвила она беспомощно и нежно.
– Нет, дорогая, – прогудел его бас в пульсирующую ямку на ее шее. Вслед за блузкой на пол полетела его рубашка, потом – ее лифчик. Кэмерон взял ее лицо в ладони и, поглаживая подбородок, повторил:
– Нет, дорогая, не верю. Но если тебе приятно так думать, то ради Бога.
Его пальцы медленно ощупали тонкие косточки ее плеч, потом прошли вокруг груди, спустились по ребрам к поясу юбки и быстро сняли ее. Он прижался щекой к ее жаркому животу, она порывисто вздохнула и замерла. Последние покровы слетели на пол, и теперь вся она была одета лишь в полосатые тени с крапом отблесков. Ласково, с невыразимой нежностью стал он покусывать мягкую внутреннюю сторону ее бедер и дальше все тело. Она тихонько застонала и затрепетала от блаженства.
Для Кэмерона этот стон был словно сигналом; он встал и быстро разделся, но не сразу вернулся к ней, а остановился, точно красуясь. Он и впрямь был прекрасен. Бронзовое тело в лунном свете казалось серебристым, плечи были широки, стан тонок, узкий таз подчеркивал мощь бедер. Ром не раз видела обнаженную мужскую натуру и сейчас залюбовалась пропорциональными линиями его фигуры и как художник, и как женщина.
С деланным спокойствием он лег рядом с нею. «Ты не представляешь, как ты привлекательна», – прошептал он. Его палец гладил тонкие ключицы, и каждое нервное окончание под его прикосновением вступало в эротическую игру. Разомлевшая от ласк, Ром мягко приподнялась, лизнула его в шею и продолжала вести языком по его чистой солоноватой и ароматной коже. В ней проснулись животные порывы, она прижалась зубами к его плечу и с восторгом осторожно погрузила их в упругую мякоть. Он тотчас зашевелился, втянул живот под ее ладонью и навис над нею всем своим телом.