Мурка
Шрифт:
Пора было внести в разговор банкиров и милиции ясность из собственных наблюдений.
— Буквально одну секундочку, товарищ начальник. У меня есть заявление по произошедшему, прошу принять, — спокойно сказал я.
Глава 19
Начальник поднял руку, останавливая готовых схватить меня милиционеров.
— Пусть выскажется, давайте послушаем.
Я кивнул, набрал полную грудь воздуха и заговорил.
— Ефим Альбертович,
— Однако, посмотрите только на этого юнца! — эмоционально отреагировал Шварц. — Что за вопросы задает здесь этакий оборванец!..
— Да или нет, вопрос закрытый, Ефим Альбертович, — настоял я.
— Это что за допрос? Товарищи милиционеры, прошу остановить этот цирк! Да меня так в ЧК не допрашивали, и, на минуточку, ничего не нашли. Я чист, как слеза младенца и, не собираюсь отвечать на инсинуации этого молокососа!
Шварц явно рассчитывал, что начальник милиции его поддержит как гражданина уважаемого, но тот только покачал головой.
— Ответьте, будьте так добры, — попросил он.
Куда строже, конечно, чем это мог бы сделать я.
— Конечно... — опешил банкир. — Верно, средства были арестованы до дальнейших распоряжений, и в привычном графике банк не работал. Но какое это имеет отношение...
— Верно ли то, что распоряжения на транспортировку денег не поступало, и вы не ждали инкассации? — перебил я, буквально вторым же вопросом ловя банкира за жабры.
Тот промолчал, надулся как лягушонок и смотрел на меня испепеляющим взглядом. Ответил Марк Леонидович.
— Вот именно, что верно, мы вообще оказались здесь, по сути, только из-за того, что нам поступил звонок от этого преступника, называвшегося Иннокентием!
— Почему, в таком случае, деньги в хранилище были подготовлены к инкассации? И почему у вас оказался ключ от этого самого арестованного хранилища?
— Понятно, почему, товарищ начальник, вам же только что Марк Леонидович сказал, что накануне нам звонил этот Иннокентий, упоминал распоряжение, подписанное Калининым... — начал выкручиваться банкир. — Я же не мог не подготовиться к съемкам! Я ответственный советский человек и, когда услышал, что нужна помощь в продвижении революционных идей, среагировал незамедлительно.
Давно ли Шварц стал ответственным советским человеком? Я смотрел на этого завравшегося толстяка и думал вот о чём: будь его воля, и он бы прибил всех революционеров собственными руками.
— И вы, не удостоверившись, поверили на слово какому-то Иннокентию? — изумился, в свою очередь, милиционер.
— Виноват, но поверил я товарищу Калинину! Я даже думать не смел, что кто-то станет использовать имя этого видного человека в преступных целях... Тем более, Михаил Иванович со дня на день должен прибыть в Ростов и лично принять участие в митинге!
Я видел, что начальник колеблется, искоса зыркая на меня, поэтому продолжил:
— Выходит, вы утверждаете, что поверили некому Иннокентию, представившемуся режиссером и никак не подтвердившему свои слова. А поверив, нашли возможным обойти распоряжение властей, взять ключи от хранилища и подготовить деньги для якобы участия в съемке агиткино?
— В качестве реквизита исключительно! — вскинул подбородок
— Вы же говорили, что прежде связывались с конторой... — было начал Марк Леонидович, но запнулся, поймав на себе сверлящий взгляд шефа.
— Все верно, планировал связаться, не отказываюсь от своих слов. И, естественно, связался — когда эти так называемые киношники пришли в банк, я звонил в контору и уточнял правомерность действий. Вы же все это прекрасно видели, Марк Леонидович, своими же глазами! — парировал Ефим Альбертович.
Я медленно подошел к телефону, с которого звонил Шварц. Тот насторожился, глядя на меня с подозрением и не понимая, чего ожидать.
— Товарищи банкиры, такой простой вопрос, прошу припомнить, с какого аппарата сегодня звонил Ефим Альбертович Шварц, чтобы отчитаться по документу, якобы подписанному товарищем Калининым? — начал я.
— Да вот как раз по этому и звонил, — охотно подтвердил Марк Леонидович, припоминая злополучный звонок начальника руководству.
Второй банкир тоже закивал, подтверждая слова коллеги — мол, так все и было. Дело ведь очевидное, спорить не о чем, так? А вот Шварц раздул ноздри, похоже, догадываясь, куда я веду, ну и среагировал достаточно бурно, меняя стратегию. Вопросы ему явно были поперёк горла.
— Ума не приложу, почему вы не арестовываете этого баламута! — взорвался он возмущением. — Я буду жаловаться на подобную халатность! У нас деньги украли, труп в помещении, а мы занимаемся, простите, неизвестно чем неизвестно с кем...
Пока Шварц расходился, я поднял телефонный шнур и показал его обрезанный край начальнику, который внимательно следил за каждым моим шагом.
— Разрешите продолжать? — спросил я, глядя прямо в глаза милиционеру.
— Вам это с рук не сойдет, слышите? — верещал в это время Шварц, потрясая в воздухе пальцем. — Это не мои деньги, не банка, это собственность советской власти!
— Ефим Альбертович, вы мешаете нашей работе, — обманчиво мягко, а на самом деле категорично прервал его начальник. — Когда понадобится ваше слово, я сразу сообщу, а если вы не успокоитесь тотчас, то я буду вынужден принять меры воздействия.
— Пф-ф... — выдохнул Шварц, будто паровоз, на полном ходу натолкнувшийся на препятствие, но замолчал.
Тяжело, должно быть, толстяку, за столь краткий срок проделать обратный путь из князи в грязи. Так, на нервах, недолго и похудеть. А ведь еще каких-то пару лет назад банкир не то чтобы разговаривать бы не стал с тогда еще полицией, нет, это бы делали его адвокаты, но при царе такой финансовый воротила чувствовал себя в полной безопасности. Теперь же ему приходилось на равных разговаривать с начальником милиции, который еще вчера, вполне возможно, навоз разгребал. И приемчики Шварца, характерные для подобного сорта людей, ни разу не сработали. Жаловаться? Да кто будет слушать жалобы зажравшегося буржуина и капиталиста на законного представителя советской власти? От того банкир и замолчал, что все это прекрасно понял. Не знаю, было ли дело в том, что милиция сегодня блистала лучшими качествами и служила, а не работала, или начальник попросту упивался изменившимся положением и изощренно сводил счеты с капиталистом, да и мне не особо хотелось в это вникать. Главное, что ко мне, наконец, прислушивались.