ОНО
Шрифт:
Посерьезневший Билл наклонил голову.
— «Сиф», а н-не с-сифт. С-сокращение от с-сифилиса.
— А это что?
— Этим заболеваешь при траханьи, — сказал Ричи. — Ты хоть знаешь, что это такое, Эд?
— Конечно, — ответствовал парень, надеясь, что если и покраснел, то не слишком заметно. Он уже знал, что должно произойти, когда он станет старше и когда его член будет «вырабатывать вещество». Винсент («Буджерс») Тальендо растолковал это мальчику как-то на перемене. Согласно его толкованию, трахаться — значит тереть свой член напротив живота девчонки, пока он (член — не живот) не затвердеет. Затем еще немного, и начнешь «получать
— Слушай сюда, Эд, — отвлек его от воспоминаний Ричи, — вопросы будешь задавать потом. Бывают женщины с такой болезнью. Мужчины тоже, но женщины чаще. Так что если мужчина заразится от женщины…
— Или от д-другого, если они п-педики, — вставил Билл.
— Да. Суть в том, что «сиф» можно получить только от заразного.
— А как это выглядит? — поинтересовался Эдди.
— Гнить начинаешь, — ответил Ричи, не вдаваясь в подробности.
У Эдди от ужаса расширились зрачки.
— Да уж, это не сахар, — добавил Ричи, заметив вытянувшееся лицо Эдди. — Сначала проваливается нос. Встречаются совершенно безносые сифилитики. Затем отваливается член.
— П-перестань, — попросил Билл. — Я т-только ч-что п-позавтракал.
— Но, бэби, это ж наука, — покровительственно заметил Ричи.
— А какая разница между сифилитиком и прокаженным? — вклинился Эдди.
— Проказы от траханья не бывает, — уверенно заявил Ричи и расхохотался, глядя на озадаченных Эдди и Билла.
7
С того дня дом № 29 по Нейболт-стрит занял прочное место в воображении Эдди. Вид заросшего подворья, покосившегося крыльца, забитых досками оконных проемов вызывал нездоровую смесь любопытства и боязни. И полтора месяца тому назад он-таки припарковал свой «роли» (правда, не доходя четырех домов по этой стороне) и пошел по траве к крыльцу дома.
Стук сердца стал ощутимее и во рту пересохло: теперь, когда он выслушал рассказ Билла о фотографии из альбома и сопоставил ощущения Билла в комнате Джорджа со своими собственными, казалось, в них было нечто схожее. Они выходили из-под контроля. Получалось, что Эдди кто-то толкает туда.
Причем не ноги вели Эдди к дому, а сам дом, молчаливый и загадочный, приближался к Эдди.
С пакгаузов слабо доносились звуки работавшего дизеля и металлический лязг. В депо ремонтировали подвижный состав.
Эдди машинально потянулся за аспиратором, хотя астма не давала о себе знать с той силой, как в день встречи с бомжем без ноздри. Не давала покоя лишь тревожная мысль, что дом подкрадывается к нему.
Эдди заглянул под крыльцо. Там было пусто. Ничего удивительного. Весна ведь, а бродяги просачиваются в Дерри с конца сентября по ноябрь. В это время еще можно найти работу
Бомжа под крыльцом не было — лишь многочисленные следы указывали на чье-то присутствие здесь раньше. Пивные банки, бутылки, пустая посуда из-под виски. Грязное одеяло торчало поверх кирпичного фундамента как дохлая собака. Газетные клочки, старый башмак… и запах мусорной свалки. Поверх всего — толстый слой прошлогодней листвы.
Помимо своего желания Эдди сунулся под крыльцо. Толчки сердца отдавались в голове гулким эхом, застилая время от времени глаза белым туманом.
Запах был отвратительный — смесь кислятины, пота и прелой листвы, которая даже не шуршала под ногами, а вместе с обрывками газет издавала вздохи.
«Я бомж, — бессвязно проносились мысли у Эдди. — Я бомж и странствую по железным дорогам. У меня нет денег, нет дома, но есть бутылка и место для ночлега. На этой неделе я буду убирать яблоки и картофель, а когда снег посыплется на землю как деньги в банк, — ну что ж, я залезу в вагон товарняка, пропахший сахарной свеклой, усядусь в углу, подстелив сена, глотну, пожую и, глядишь, скоро буду в Портленде или Бинтауне, и если по пути меня не ссадят, то сам пересяду на южное направление и отправлюсь туда, где еще собирают апельсины и лимоны. Уж если ехать — так туда, где сейчас туристы. Черт меня побери, если это не так! Я всего лишь одинокий старый бродяга, бедный как церковная мышь и бесприютный; но одного у меня не отнимешь: моей болезни, что разъедает мою плоть. Каково, когда кожа шелушится и выпадают зубы! Я все равно что подбитое гнилое яблоко, которое червяк точит и точит изнутри…»
Эдди брезгливо отшвырнул ногой одеяло. За ним оказалось окошко подвала: одна створка разбита, другая залеплена грязью. Эдди, будто загипнотизированный им, склонился: ближе, ближе… Его окутал нежилой запах, застарелый и спертый. Он придвинулся вплотную к черневшей пустоте, откуда вот-вот должен был появиться прокаженный, а Эдди совершенно не готов к сопротивлению из-за приступа астмы. Картинка, нарисованная воображением, напугала его до такой степени, что легкие отказывались функционировать; появился этот ненавистный свист в груди.
Только он двинулся назад, как появилось чье-то лицо. Так мгновенно, так внезапно (хотя он и ждал чего-то интуитивно), что крик застрял у Эдди в глотке; глаза блуждали; рот самопроизвольно раскрылся. Но это оказался не бродяга с провалившимся носом, хотя какое-то сходство было. Ужасавшее сходство. Но это существо… вовсе не было человеком.
Кожа на его лбу висела складками. Через желтоватую слизь просвечивала белая кость. Нос представлялся хрящом над двумя пламенеющими дырами. Один глаз излучал голубое свечение; глазница другого была заполнена мутной темно-коричневой массой. Нижняя губа существа казалась куском ливера; верхняя практически отсутствовала. Глумливая ухмылка открывала торчащие зубы.
Существо протянуло одну руку через разбитое окно, уцепившись другой за уцелевшее стекло — с явным намерением разбить его; руки, скрюченные, в нарывах, совершали беспорядочные движения.
Вздыхая и подвывая, Эдди продолжал отодвигаться. Дышалось с трудом, а сердчишко вообще казалось инородным предметом, пытавшимся выбраться из западни. Взгляд Эдди случайно упал на лохмотья одежды существа, поблескивавшие неожиданным серебристым оттенком. Это находилось в явном противоречии с каштановой массой волос.