Операция «Дозор»
Шрифт:
Повара в столовой, наверное, ужин приготовили. Скоро дежурные пойдут накрывать столы. А потом аппетитно заиграет горн…
— Карту ты составил, — с укором произнес Пантелей. — А едой не запасся. Ты что, надеялся найти сеновал с кладовкой, где колбаса и хлеб?
— На пристани буфет…
— Буфет на пристани? Что там в буфете? Пиво!
— Жареная рыба! Жареное мясо. Жареные пирожки, — причмокивая, перечислил Митя.
Пантелей втянул воздух ноздрями, точно вдыхал аромат жареного:
— И
— А если в кулинарию попасть, можно и картошку жареную купить. Она недорогая — семьдесят копеек килограмм.
— Картошку лучше всего в костре испечь…
— Надвое разломить и со сливочным маслом…
— Это необязательно. Присолить и — ммм!
Дорога выгнулась дугой и заскользила наискосок по склону, на дно впадины. Там к ней выбежала тропа. Пантелей уверенно повел Митю по этой тропе. Вслед за нею пришлось лезть на осыпающийся откос, а потом перепрыгивать через поваленные деревья. Когда тропа выпрямилась, ребята заговорили снова о еде, в животах раскатисто заурчало.
— Сколько всякого на столах оставляем! Теперь хоть что-нибудь бы сюда.
— Я и от манной каши не отказался бы, — сказал Митя.
— А что, манная каша — вещь!
— Да и пшенная!
— Пшенная с луком — ууу!
— А с кусочками жареного сала, чтоб хрумтело, — ооо!
— Знаешь, ходили мы с папой на рыбалку…
— И уху варили, — нетерпеливо подсказывает Митя. — В ведре!
— Это потом!.. Я сейчас про другое!.. Папа макуху принес для сазанов. Я положил кусочек в рот. Она, макуха, шершавая, колючая и сладкая. Тает во рту…
— Не пробовал макуху. Вот бы ее сюда…
Впереди показалась груда камней. Когда подошли вплотную, увидели, что это часть полуразвалившейся стены.
— Чего это она здесь? — забеспокоился Митя.
— Да тут они почти везде… Весь лес перегорожен…
Под деревьями накапливался сумрак. Будто поднимался от земли, как туман, и задерживался под кронами.
Митя, оживившийся было в разговоре о еде, опять поскучнел уронил голову. Шел он тяжело, дышал шумно. Услышал приглушенные звуки горна, только повел головой, ни о чем не спросил.
— На побережье не только наш лагерь… Много мы отшагали! А вот почему хутор нам не попался? — рассуждал Пантелей.
Митя не ответил. Он все больше отставал, и Пантелею приходилось останавливаться, поджидать его.
Перед отрядным местом Пантелей нерешительно затоптался.
— Мы ведь бывали здесь? — с надеждой спросил Митя.
— Вроде… Будто бы…
— А не в наш лагерь попали?
— Может, и в наш…
— Мы заблудились?
— Не знаю, как это получилось? Шли правильно. По карте шли…
— Что одна карта без компаса? — оправдывал Митя Пантелея.
Пантелей не желал принимать
— Не в тайге. Тут и без компаса можно… Это мы о жратве болтали и ориентировку потеряли…
— Может, на ужин успеем?
— Даже если опоздаем, голодными не оставят, — уверенно сказал Пантелей. — Побежим… Из последних сил?
— Побежим. Очень есть хочется!
Разведка почти сорвалась, но Пантелей мог быть довольным: помешал Мите сделать глупость, отвел от отряда, от воспитательницы и вожатого неприятности. А разведку — что ж, придется разведку повторить…
В лагере пусто — все отряды ушли в столовую. Все, кроме пятого.
Пятый построился напротив своего жилого домика. Перед строем — Орионовна, Валерий Васильевич и Санька Багров — в середине, между старшими.
Ребята с интересом разглядывали обнаженного по пояс Саньку. Орионовна огорченно молчала. Валерий Васильевич удивленно улыбался.
Увидав Митю и Пантелея, Орионовна подозвала их, взяла Саньку за руку, повернула к себе.
— И на спине! Ай-яй-яй! — сокрушалась Ленка Чемодан.
Санькина кожа была исписана синим, красным, зеленым и желтым. Все «наши законы» уместились на Санькином теле.
Орионовна провела пальцем по закону территории, а потом по закону времени:
— Ясно?
— Ясно, — ответил Пантелей.
— Ясно, — подтвердил Митя.
— Об остальном — потом, — холодно пообещала Орионовна. Повернула Саньку лицом к строю, спросила Валерия Васильевича: — Ну, как с ним говорить?
Валерий Васильевич неумело нахмурился.
— А ты как бы и не понимаешь, что натворил? — обратилась Орионовна к Саньке.
— Как это — не понимаю? Я понимаю! Это я для того, чтобы лучше усвоить «наши законы». И другим в назидание. Живая реклама. Разве плохо?
— Очччень хорошо! Кто ж тебя так?
— Сам!
— Ну?! — усомнилась Орионовна.
— Сам. Фломастером. — Санька нажал на «фломастер», думая, что так его ответ звучит убедительнее.
— Придется одеколоном смывать, вода не возьмет, — Валерий Васильевич потер надпись. Санька щекотно съежился и рассыпчато рассмеялся.
— У тебя рубашка с рукавами в палате?
— В палате. Та, что в клеточку.
— Все равно какая, лишь бы с рукавами. Надень, а надписи смоешь после ужина. Остальное — потом!
13
На душе у Пантелея тускло. Он предчувствует что-то нехорошее, и на ум приходят всякие невеселые мысли о жизни: валит она на человека одну неприятность за другой, будто в кучу малу играет. И кажется Пантелею, что время, как нарочно, тянется, растягивается, вместо того чтобы пулей проскакивать, унося неприятности.