Отделы

Дроссель Эдуард

Если снова утрировать, можно назвать бабочку существом высшего порядка, а гусеницу низшего. Будучи высшим существом, бабочка может снизойти в среду гусеницы, а низшая гусеница не может вознестись в среду бабочки. Для них обе эти среды, даром что принадлежат к одному миру, по сути, как две параллельных вселенных, причём бабочка может бывать в обеих, а гусеница нет…

То, что Руфус Донахью вдруг заговорил об уродливых гусеницах и прекрасных бабочках как о двух ипостасях одного существа, не понравилось Бретту. Он почувствовал, что это лирическое отступление закончится чем-то очень нехорошим. Обычно так всегда бывает – самую

неприятную новость всегда начинают издалека и предваряют отвлечённой лирической преамбулой.

– Уродливая и бесполезная гусеница, привязанная к земле, окукливается и становится прекрасной бабочкой, взмывающей в небо, – продолжал Руфус Донахью. – Вопрос: если бы гусеницы и бабочки были разумными, осознавала бы гусеница, что окукливание – это ещё не конец? Понимала бы она, что это всего лишь шаг к новой форме с гораздо большими возможностями?

Разглагольствуя о гусеницах и бабочках, агент Донахью избегал встречаться взглядом с напарником. Смотрел то в тарелку, то в окно – куда угодно, лишь бы не в глаза Бретту. Тому это тоже показалось подозрительным. И он не ошибся, когда Руфус Донахью сказал:

– А теперь, друг мой, попробуй провести в воображении параллель между двумя ипостасями насекомого и человеком. Только качественную оценку поменяй на обратную. Считается, что, когда мы умираем, наши тела истлевают и от них остаётся один лишь скелет. Мы воспринимаем это как конец человеческого бытия. Был человек и умер. А если представить, что мы тоже всего лишь личиночные формы? Причём низшие формы, привязанные к примитивной трёхмерной реальности. На пустом ли месте возникли религиозные представления о нашем посмертном вознесении в некий высший мир? Что, если наша смерть и могильный тлен – это всего лишь своеобразный аналог окукливания и перерождения в иную форму?

При вскрытии могил мы видим одни только голые скелеты, с которых исчезла вся плоть, но ведь и другие гусеницы видят лишь пустую оболочку, оставшуюся от куколки их соплеменницы, когда из той вылупилась бабочка. Будь гусеницы разумными, они бы тоже решили, что их соплеменница окуклилась, умерла и истлела. Вот я и спрашиваю: что, если разложение трупов в могиле – это наш аналог окукливания?

– Мы отличаемся от гусениц тем, что у нас есть наука, есть приборы, – возразил Бретт. – Мы способны отличить мёртвую плоть от живой: в живой сохраняются жизненные функции, в мёртвой нет.

– Любая физиологическая функция есть процесс, – тут же парировал Донахью. – В мёртвом теле нет тех же процессов, что и в живом теле, а не процессов вообще. Трупы же не инертны. Да и кто сказал, что процессы в телах обеих ипостасей должны полностью совпадать? В теле бабочки, например, реализуются процессы, отвечающие за кинетику крыльев или усвоение цветочного нектара, а у гусениц ничего подобного нет.

При наличии разума и научных приборов, гусеницы начали бы исследовать куколки и тоже зафиксировали бы отсутствие жизненных процессов, потому что внутри куколки гусеница полностью растворяется в густую жижу и уже затем из этой жижи по-новому формируется взрослое насекомое – с другим телом, с другой головой, с другим ротовым аппаратом, с другим набором конечностей, с другим метаболизмом…

Со всеми своими приборами разумные гусеницы констатировали бы абсолютную и безусловную смерть своей окуклившейся соплеменницы и её последующий тлен, в то время как на самом деле гусеница продолжила

жизнь в иной ипостаси, переродилась в бабочку. Разве не так же с людьми? Мы разве что сами себя в могилу не закапываем, для этого нам требуются другие люди, но уж если кого-то закопали, считается, что его жизненный путь на этом закончен…

– Брось, ты ведь это не серьёзно?

У Бретта промелькнула спасительная мыслишка о том, что с напарником произошло нечто худшее, чем с агентом «Дзеты» – он совсем умом тронулся, вот и несёт какой-то бред.

– К сожалению, друг мой, я серьёзен как никогда, – заверил его Донахью. – Я не аналитик, я всего лишь скромный полевой агент и о многих вещах не умею говорить складно. Такие как я нередко испытывают определённые трудности, пытаясь донести до новичков наши взгляды на сущность имаго. Думаешь, всё так просто и легко?

Я полагаю вполне очевидным, что разумные гусеницы не смогли бы уразуметь сущность бабочек. Так же и человек не в состоянии в полной мере уразуметь свою смену стадий. Ты должен согласиться, что если некое существо чего-то не воспринимает, это ещё не значит, будто этого «чего-то» не существует. Глухие не слышат звуков, а слепые не видят цветов и это не означает, будто акустических колебаний и цветовой гаммы объективно не существует. Это лишь значит, что у конкретных индивидуумов ограничено восприятие. Мы – всего лишь личиночная форма, друг мой, а вот имаго – взрослая!

Бретт в сомнении покачал головой. Услышанное звучало слишком невероятно – даже с учётом того, что тема имаго была невероятна сама по себе.

– Нет, не верю. Откуда аналитики всё это взяли, если мы, «личинки», такие невосприимчивые?

Он начал понимать, почему напарнику всегда была неприятна тема разумности имаго. Тот ведь не мог открыть стажёру всей правды или того, что считал правдой. Бретт видел, что Руфус Донахью в свои теории верит, но сам в них поверить не мог. Одно дело представлять ночных монстров далёкими и непостижимо чуждыми существами, которые невесть откуда свалились нам на голову, и совсем другое принять их неразрывную потомственную связь с нами, знать, что они – это мы, только во «взрослой» стадии.

– Не забывай, рассуждая о гусеницах и бабочках, я для пущей наглядности нарочно утрировал, – напомнил Донахью. – Разумеется, доказательствами отдел располагает. Я стал бы пудрить тебе мозги. Мы и впрямь не гусеницы, у нас есть надёжный способ видеть имаго. Хотя бы частично. Но прежде я бы хотел закончить сравнение с бабочками и гусеницами и поставить окончательную точку в этом непростом и нелёгком разговоре.

Допустим, гусеница сидит на земле и жуёт травинку. Ей невдомёк, что где-то высоко порхает и опыляет цветы бабочка – её взрослая форма, которой доступна параллельная воздушная вселенная. Так и людям невдомёк, что где-то в недоступном для нас четвёртом измерении обитают имаго и что-то там делают.

– Они делают не «что-то», – хмыкнул Бретт. – Они людей жрут.

– До этого мы ещё дойдём, друг мой, не волнуйся. Прежде я хочу заметить, что в ряде исключительных случаев гусеница всё-таки может случайно соприкоснуться с недоступным для неё миром по прихоти независящих от неё обстоятельств. Допустим, она повисает на шёлковой нити, чтобы окуклиться и «умереть», но вместо «смерти» её подхватывает сильный порыв ветра и несёт по параллельной воздушной вселенной, где она и не мечтала побывать.