Овертайм
Шрифт:
Все как в моем самом ужасном кошмаре.
Находясь в состоянии транса, слышу, как порнозвезда наигранно смеется, а затем вижу, как она пухлыми губами касается щеки Рида, оставляя на ней малиновый след.
В моем воображении успевает всплыть картина, как я вцепляюсь ей в нарощенные волосы и разбиваю ее головой зеркало слева от нее.
Из оцепенения меня выводит неожиданно открывшаяся позади нее входная дверь, из-за которой появляется мой братец. Брюнетка поворачивается к Эштону и, улыбаясь своими ровными зубами цвета
– Привет, красавчик!
Какого черта?!
Эштон целует ее в щеку, здороваясь в ответ. Когда наши с ним одинаковые небесные глаза встречаются, я со всех ног несусь обратно на кухню.
Иисусе!
Только этого мне не хватало.
Облокотившись на мраморную кухонную столешницу, стараюсь привести свое сердцебиение в норму. Получается чертовски плохо.
Господи боже, неужели я и в самом деле подумала, что Рид хочет только меня?
Идиотка. Какая же я, мать его, идиотка!
Ну конечно, он спит с ней, и, может быть, не только с ней.
Его давно не интересует одноразовый секс, ага, да, конечно. И совсем не обязательно, что он врал мне. Эта фраза ведь может означать что угодно. Например, что он спит с одной и той же два раза подряд, а затем уходит. Вот и получается уже не одноразовый секс.
Один плюс один равно два.
Отпад, хоть где-то мне пригодились знания в математике.
А вообще, меня не должно это касаться.
Я живу в его доме, и на этом все. Он мне никто.
Собрав всю волю в кулак, решаю продолжить приготовление ужина.
С бешено колотящимся сердцем помешиваю соус для пасты, когда на кухне появляется Эштон. Мне даже не нужно поднимать на него свой взгляд. Невозможно не заметить напряжение, появившееся на кухне одновременно с ним.
О, я знаю, что он сейчас скажет, поэтому решаю бить первой.
– Меня не интересует, как Рид справляется со своим недугом, – резко произношу я, продолжая помешивать соус.
– Недугом?
– У него сатириазис, ты не слышал? – с серьезным видом заявляю я, наконец, поднимая свои глаза.
Эштон улыбается, но вот мне абсолютно не до смеха. Кто, блин, это был, и какого черта брат с ней знаком?
– Это Келли. Рид раньше с ней спал, – будто прочитав мои мысли, сообщает Эштон.
– Раньше – это, типа, пять минут назад? Учитывая, что только что он полуголый целовался с ней в холле! – Мой голос срывается на визг, и я осекаюсь. – Эштон, я правда не хочу ничего знать. Сегодня был отвратительный, нет… просто омерзительный день. И меньше всего мне нужно беспокоиться об увиденном.
– Тиджей был настолько плох?
– Ужасен, – с отвращением шепчу я. – Этот парень ведет себя как ходячая энциклопедия пикапа. И это дико раздражает.
– Кто ведет себя как ходячая энциклопедия пикапа? – задает вопрос неожиданно появившийся в дверях Рид, успевший надеть черную просторную футболку.
– Тиджей Морган, – резко отвечаю я,
Рид изумленно вскидывает бровь и пристально смотрит на меня. Его лазурные, как гладь океана, глаза завораживают. И мне хочется пропасть в них. Пропасть в нем.
Иисусе!
Ну уж нет.
Я больше не утону в его бездонных глазах. Пусть катится к черту.
– Исполнитель хита «Тринити»? Не думал, что тебе нравится такая музыка, – засунув руки в карманы, произносит Рид.
Будто его интересует, какую музыку я слушаю.
Решаю не разводить дискуссию, чтобы не врезать ему, поэтому просто произношу:
– Тиджей – мой новый партнер в «Ледяных танцах». И он ужасен.
– Почему? – интересуется Эштон.
– Он не затыкается ни на секунду, то и дело произнося что-то вроде: «Детка, слышал, что поцелуй – это язык любви, так, может быть, поговорим об этом?» и прочие фразочки, подобные репликам из дерьмового студенческого фильма про съем девушек. Надеюсь, мы вылетим после первого же выступления, иначе я согрешу.
– Хочешь, согрешим вместе? – поигрывая бровями, произносит голубоглазый кретин.
Еле сдерживаюсь, чтобы не завопить: «Ты же только что переспал с другой!» На мои глаза наворачиваются слезы, поэтому я опускаю голову и тянусь к ковшу, в котором уже сварились спагетти, чтобы слить воду.
– Рид, не заставляй меня убивать тебя прямо перед первой игрой сезона, – хмурится Эштон.
– Понял. Никаких тупых подкатов к твоей сестре, пока ты рядом.
Эштон берет тарелку с салатом, который успел нарезать за то время, что я готовила карбонару, и несет в столовую.
– Что у нас на ужин? – интересует Рид, подходя ко мне ближе.
– Паста.
– У нас что, неделя итальянской кухни?
– Что-то не нравится? Можешь приготовить себе свое коронное блюдо, – гневно шиплю я, доставая с полки хлопья, и ставлю коробку прямо перед его носом.
– Я ничего не имею против пасты, Эбби. У тебя красные дни календаря?
Резко поворачиваюсь к нему и внимательно смотрю. Какого черта он так прекрасен? На мои глаза снова наворачиваются слезы, стоит мне вспомнить рядом с ним эту гребаную брюнетку. Молча отворачиваюсь и продолжаю раскладывать пасту по тарелкам.
За весь ужин я не произношу ни слова. Я уверена, стоит мне открыть рот, как из него сразу потоком польются ненужные вопросы, ответов на которые я не хочу знать.
После ужина Рид и Эштон идут играть в баскетбол с товарищами по команде, а я, совершенно обессиленная физически и эмоционально, отправляюсь к себе в спальню в полной решимости лечь спать.
Мне бы очень хотелось окунуться в сон, но едва я закрываю глаза, как передо мной возникает увиденная в холле картина: красные ногти, вцепившиеся в Рида. Воображение сразу же рисует другую картину, как эти самые ногти царапали его спину, когда он был в ней…