Полукровка

Кольцов Анатолий Николаевич

33

Вечером, придя после работы домой, Николай первым делом пошёл проведать Палкана. От увиденной у самой конуры картины он едва не расплакался, у него сердце сжалось и ком подкатил к горлу. Вымолвить бы хоть слово, да язык к нёбу присох, только и оставалось, замерев, молча смотреть. Понятно, что Палкан чувствовал себя крайне плохо. Одно и то же с ним происходило всякий раз, как только его сажали на цепь. В это время он переставал есть, он совершенно ничего не пил, он не ложился на подстилку, а всё время проводил сидя. Силы настолько покидали его, что на следующие сутки он был не в состоянии подняться на задние

лапы. Голова висела на обессиленной шее, как яблоко на яблоневой ветке, раскрытая пасть с трудом заглатывала воздух, ощущение, что вокруг него воздуха вообще нет. Взгляд помутневших глаз, ничего не выражающий, был направлен сквозь предметы и ни на что не реагировал. Всё его тело раскачивалось, как травинка на ветру, вправо, влево и опять. Душещипательная картина усугублялась тем, что рядом с Палканом на коленках стоял Санька.

Прижавшись к больному, обняв его за шею, малыш всхлипывал и от слёз шмыгал носом. Тихонечко, еле слышно шептал ему чтото на ухо, пытаясь уговорить обессиленного друга выпить молоко и съесть котлету.

— Палканчик, миленький, поешь, молока попей, у тебя тогда температуры не будет, горлышко болеть перестанет. Мама говорит, что ты простудился и поэтому тебе ошейник надели, чтобы лечить тебя. Палканчик, не болей, попей молочка, я его для тебя согрел, твоему горлу будет тепло, и ты кашлять не будешь, ну давай, пей.

Санька старался вовсю, но безрезультатно, Палкан даже не замочил свой язык в миске с молоком. Что происходило с этим псом в тот момент, когда на него надевали ошейник, никто объяснить не мог. Как будто этот самый ошейник не болтался на его шее, осуществляя чисто символическую привязь, а пережимал трахею и сонные артерии тугой удавкой. Мистика какаято. Николай постепенно пришёл в себя, собрался с силами и тихо заговорил:

— Санька, сынок, хватит причитать, беги домой. Я сам Палкану лекарства дам и спать его уложу, беги домой, ужинать пора, да и спать ложиться скоро, поздно уже.

Николай уговаривал сына, а сам всё ещё едва сдерживал слёзы. Голос его срывался, и от нервного стресса руки вздрагивали, сердце прямо разрывалось на части.

— Пап, а когда он выздоровеет? Когда его отвяжете? Ему гулять надо.

— Скоро он поправится, сынок, иди домой, всё будет хорошо.

Санька ушёл, и Николаю стало немного легче, он деловито потрепал своего верного пса по загривку и попытался подбодрить его похвалой, но всё было бесполезно, Палкан раскачивался в тупом бессилии и ни на что не реагировал. Хозяину вдруг показалось, что с того утреннего часа, когда он надел на Палкана ошейник, тот не сдвинулся с места. Пёс и верный друг загибался на глазах у хозяина, а тот был не в силах чтолибо исправить — партийная дисциплина, леший её задери.

— Ничего, дружище, завтра суббота, отработаем, а в воскресенье отгорожу тебе вольер и побудешь там без привязи, пока эти сумасброды не успокоятся. Ещё и Доля со своей компанией, сам чокнутый и других с ума свёл, чтоб ему самому на ошейнике у собственных ворот посидеть да вместо Тумана из миски бурду похлебать. Он бы тогда и доски грызть враз научился.

Николай тараторил без умолку, в большей степени уговаривая самого себя, а не Палкана, произносил слова машинально и в душе надеялся: «Выживет, до воскресенья дотянет, потом легче будет».

Странная какаято эта партийная выучка — дисциплина превыше всего, а почему бы собаку просто не отпустить? Вроде бы действительно просто, но только в те времена, возможно, всё обернулось бы куда хуже.

Была такая редкая профессия — собачники. Это совсем не те, что, к примеру, считаются голубятниками. Голубятники —

это зажжённые люди, они любят голубей, разводят их целыми стаями, ухаживают за ними, как за самым ценным, что у них есть. Собачники — это противоположность первым, это люди, по распоряжению руководства совхоза отлавливающие тех собак, которые в данный момент не на привязи и разгуливают по улице.

До сей поры Палкана они не трогали потому, что распоряжения такого не было, но кто его знает, не поступит ли такое распоряжение завтра, тогда беда, тогда не прожить бедняге и суток. Вот почему Палкану было опасно появляться на улице после того, как ему на парткоме отказали в доверии. После ужасающей картины погибающего пса в дом Николай вошёл в отвратительном настроении и полностью опустошённый.

— Коль, как там наш Палкан? — спросила Лида, но ответа она и не ждала, ей самой было понятно, что состояние его крайне тяжёлое. Ей с трудом удавалось успокаивать сына, для этого молоть ему всякую чушь насчёт болезней, чтобы затуманить мозги и слегка отвлечь от переживаний. Так что и ответ мужа ей был заранее известен. Однако просто поговорить в этот момент ей и самой было нужно, разговор подействовал вроде как лекарство.

— Плохо с ним. Ничего не съел, не пьёт тоже, сидит и раскачивается, как умом тронутый. Смотреть страшно.

— Ладно, ешь садись, а потом дед просил к нему подойти, он у ворот на лавке, тоже переживает, сам сегодня ужинать не стал. Что за напасть на нашу голову?

Вечерело, солнце давно скрылось за кронами островерхих тополей, и вотвот должна была наступить тьма. Но прежде, перед самым её приходом, обычно воцарялось всеобщее затишье. Знаковая пора: в этот час совершенно стихал ветер, замолкали птичьи голоса, успокаивалась дворовая живность и громкий разговор двух человек на одном конце улицы мог быть услышан на другом её конце. На какойто период умолкают даже сверчки, похоже только лишь для того, чтобы спустя час, в наступившей полной тьме продолжить свою нескончаемую и непонятно о чём песнь. Изысканная тишина, благодатнейшее умиротворение, наслаждение спокойствием природы и полным смирением души человеческой. Это вполне относилось бы и к Николаю, если бы не тяжёлое положение с Палканом.

Он, неспешно подойдя, присел рядом с Дедом, втайне надеялся, что тот предложит ему какойнибудь выход из создавшегося дурацкого положения.

— Ты чтото хотел, дед, Лида сказала, что ты звал меня поговорить.

— Да, Коля, думал я, и вот что покою мне не даёт с этими собаками.

— Что собаки, конец пришёл их разбоям. Решили мы уже, покончим с ними в следующий раз. Сегодня Главный разрешил обработать эту парочку четырьмя зарядами отборной картечи, надеюсь, что навсегда отучим их безобразничать.

— Правильно, это, конечно, правильно, но ты думал когданибудь, чем это они на ферме занимаются? То, что воровством, — это понятно, я не о том.

— Чтото, диду, я тебя никак понять не могу. Воровством конечно, а чем же ещё?

— А вот и не совсем.

Давно, в Гражданскую, у нас, то бишь у отряда моего партизанского, всегда получалось полки Колчака опередить и людей от мобилизации, от разграбления уберечь. И только лишь потому это удавалось, что мы заранее знали, куда тот свои продотряды посылать собирается. Всем казалось, что в штабе колчаковском мы своего лазутчика имеем, и мы этим слухам не противились, поддерживали их всячески, но дело было совсем в другом. Степан наш Волкольвов придумал такую хитрую штуку, что определить, куда пойдут отряды, стало совсем легко. Вот послушай, а потом я свою мысль про собак выскажу, тебе эта моя мысль глаза на многое откроет.