Полукровка
Шрифт:
Нестеров не выдержал и оборвал участкового, слушать его дальше было бесполезно:
— Вы, товарищ младший лейтенант, присядьте, пожалуйста, а мы лучше послушаем следующего выступающего.
Следующим выступающим был Павел Григорьевич Сысоев, бригадир МТФ, в его распоряжении было коровье стадо, более тысячи голов, и проблемы свинофермы он знал не понаслышке.
— Были собаки в загоне или не были — партком это не интересует. Николай Сергеевич, ваша собака была рядом с фермой — была, клички других собак парткому неизвестны, а это значит, что есть нарушение трудовой дисциплины. Никому не позволено у свинофермы собственную собаку прикармливать. А главное, партком интересует, кто занимается воровством.
Продолжил этот разговор Доля. Он взял, как говорится, за основу мягкие высказывания предыдущего оратора и довёл их до полного абсурда. Он припомнил Евдокии её утренний разговор, обвинил её в сочувствии преступникам, не больше, но и не меньше. Закончил он свою очень зажигательную речь словами:
— Не знаю, может быть, я и не прав, но, помоему, эту собаку нужно пристрелить, Палкан опасен, он зверь, с которым никто не справится. А с остальными пусть прокуратура разбирается.
Андрей Максимович Доля был в общем неплохим человеком. Фронтовик с заслугами, вся грудь в орденах, ранен не единожды, трудяга что надо. Бензовоз у него был в образцовом порядке, и не зря ему партия власть доверила. Много дельных предложений от него поступало, но когда понесёт этого человека нелёгкая по кочкам да по буеракам — держись, братва, демагог он тоже отменный. Никак не проходила у него злоба на Палкана и не заживала рана от потери любимого Тумана. Вот и решил он мстить таким скверным образом. Отважный солдат, честный труженик — и вот тебе на… Отвратительно, когда люди ведут себя таким скверным образом, в качестве мести они избирают возможности, предоставленные общественным собранием и властью, получаемой от тех самых людей, против которых теперь направлена их ложь.
— Ну ты краскито не сгущай, Андрей Максимович. Во многом ты прав, разобраться не мешало бы, — выступил в защиту тружеников свинофермы председатель профкома Зотов Иван Никитич.
— Никому не повредит, если мы докопаемся до правды, но и работников свинофермы понять нужно. Они ведь тоже меры предприняли, многое разузнали, однако дело запутанное, все с этим согласны. Да и Николай Сергеевич человек заслуженный, грамоту Верховного совета республики зазря давать не станут. Вот я и говорю, что не дело кобеля вблизи фермы без привязи содержать, но Палкан — собака дисциплинированная, нареканий ни разу никаких не было. Согласен с тем, что на привязи содержать оно сподручнее, а вот насчёт прокуратуры — рановато, небось и сами разберёмся, — такими словами подвёл итоги прениям Зотов Иван Никитич. Далее дело за партийным лидером, последнюю точку всегда ставил он.
— Выслушали мы сегодня всех и теперь попрошу голосовать: кто за то, чтобы… Решение принято, заседание парткома считаю закрытым. До свидания, товарищи.
28
— Ну что, Коля, сегодня на парткоме, часом, не арестовали всех вас?
— Хуже, Дед. Если бы меня, стерпел бы, а то Палкана арестовали.
— Да ты что?! Как же это так, партком воспитанием собак занялся. Им что, делать совсем нечего стало?
— Доля всё разглагольствовал про социалистическую собственность и на Палкана окрысился как мышь на крупу. Оглоед несчастный. Лучше бы своего Тумана воспитывал. Ишь, вырастил сумасброда. Уж чуть не в задницу его нацеловывал — любимчика своего. Табуреткой бы по темечку этому «любимчику» — и делу конец. Меньше полугода, как его нет, так улица не нарадуется такому счастью. А Доля, бульбогрыз
— Ты, внучек мой ситный, успокойся, потом, может быть, морды бить будем, лучше про главное послушай. Сегодня поутру Иван подкатил и говорит…
— Коля, что там решили, расскажи, а то я извелась вся, не знаю, что и подумать, — неожиданно вошла в комнату и оборвала их разговор Лида. Пока Николай выслушивал назидания от партийцев, она всё хлопотала по хозяйству и кормила ужином домочадцев. Но сейчас влетела встревоженная и не на шутку обеспокоенная. Муж успокоил её. Ответ прозвучал взвешенно, чётко, размеренно, в общем, что и нужно было для успокоения:
— Да в общем всё утряслось, в прокуратуру дело передавать не стали, Дуська пока поработает, так что поостынь и иди спать, завтра подробнее расскажу. Мне ужин на столе оставь, я чуть попозже поем, сперва обмоюсь слегка.
Ну что там у тебя, Дед? Пусти помыться, устал смертно, есть хочу, как…
— Иди, дочка, иди, тут у нас свой разговор.
Дмитрий Михайлович деликатно выставил Лиду из комнаты. Но не тутто было. Плохо мы знаем женщин… Она вроде и вышла, но за порогом комнаты притаилась и уши навострила.
— Сегодня поутру девки мои меня своими пакостными насмешками достали так, что не вынес я этого издевательства и ушёл до дому. Рассерчал так, что думал — напишу заявление завтра и уволюсь к чёртовой матери, пусть без меня помаются оголтелые цесарки.
— Дед, говори дело, а то я как проклятый жрать хочу, да и спать пора, устал как вол пахотный, каждый вволю и бьёт, и без ума учит, хотя борозду пахать ни один из них не умеет.
— Выспишься ещё, молокосос, деда перебивать вздумал, слушай лучше зрелого человека, может быть, умнее станешь.
— Всё, всё, уже стал умным, слушаю. Партком учит, Доля учит, дед родной учит, как бы мне дураком помереть, прямо и не знаю, едва ли выйдет.
— Хватит, сказал!
Дмитрий Михайлович не выдержал, и у него, видать, нервы не железные, рявкнул так, что у внучка не нашлось слов для ответа, он замолк, как и полагается молокососу.
— Сегодня поутру девки мои так меня достали…
Николай непроизвольно скривил физиономию таким манером, что в зеркале сам себя не узнал бы, но возражать не посмел, лишь бы поскорее это всё закончилось, да к тому же просто хочется пойти поесть, уж не до бани, на неё, любимую, сил не осталось.
— …только я ко двору, а следом Ванька на своей «труповозке»…
Николай слушал размеренный, обстоятельный пересказ всего увиденного и услышанного Иваном, всё больше и больше раскрывая рот и не веря собственным ушам. Рассказ закончился, а он всё ещё стоял как заворожённый. Дед так и не смог понять, дошли его слова до собеседник или он как раззява, стоя спал. Немая сцена затянулась, и чтобы, её прекратить, Сериковустаршему пришлось за плечи как следует встряхнуть своего младшего, и тот вроде пришёл в себя. Едва собравшись с силами тот туго, с напряжением сглотнул пересохшим от волнения ртом.
— А ты знаешь, дед, ведь и на ферме то же самое: следы двух собак, по шерсти, которая на колючках осталась, одна из них светлая, другая — чёрная. Я поначалу этому значения не придал, думал, мало ли собак по округе мечется. А вот сегодня с Главным пошли вдоль забора, посмотрели на следы, так к выводу и пришли, что собаки тут неспроста.
— Да ты что, значит, они и у вас отметились. Вот это парочка — Среда да Суббота. Ишь ты, хитро.
— Дед, а как ты думаешь, под силу им поросёнка через забор перетащить?