Путь слез
Шрифт:
– Я хочу уйти отсюда, – ответил он.
Вил осмотрел парня и заметил ботинки на ногах.
– Где ты их достал?
– Э-э… Пий дал в обмен на обещание, что я уйду.
Вил колебался. Томасу не стоило доверять. Но он быстро смекнул, что парня лучше подальше увести от семейной пекарни.
– Ja,да… можешь идти с нами, но одна твоя выходка – и ты немедля продолжишь путь один.
Томас пожал плечами, но Вил уже ушел с Карлом и Марией в комнату матери. Все трое почтительно склонили колени у ложа. Никому не было легко, в особенности Карлу, когда они по очереди целовали ей руку. Он сжался, чтобы сдержать поток слез,
– Я не ведаю, что у тебя за умысел, старая ведьма, – прорычал Вил, выпятив губу. – Но точно знаю, что ты положила глаз на сей дом и пекарню. Я предупреждаю тебя и твоего трухлявого старика, что мы вернемся. И когда это произойдет, лучше бы тебе не запустить лапы в то, что тебе не принадлежит.
Побагровев, Анка спросила:
– А кто заплатит смертный налог за вашу несчастную Mutti?
– Отдай приставу свинью и будет с него. Богом клянусь, женщина, тебе лучше быть начеку к моему возвращению. Знай, что я упросил мельника следить, как ты заботишься о матери. Будет лучше, ежели я услышу от него только хорошее, а не то – да помилует тебя Бог! Теперь, слушай, – Вил показал Анке на траву. – Пий сказал давать ей это три раза в день. Ежели она будет жива к моему приходу, то получишь четвертину нашей земли. Я поклялся в этом отцу Альберту.
Анка проворчала. Она была Марте подругой еще с детства, но многие годы провела в зависти и жажде быть на ее месте. Женщина взяла жестянку и кивнула.
– Теперь оставь нас.
Анка высокомерно вышла из дверей, оставив семью пекаря наедине. Вил подозвал к себе Карла с Марией, и все трое постояли недолго у порога своего дома. Они слушали, как перебраниваются в кустах птицы, и как просыпается деревня ранним утром. Казалось, каждый понимал, что это было последнее утро, когда мир вокруг них был еще привычным.
Вил перекинул за плечо потрепанную котомку Лукаса и поправил на поясе кинжал Анселя. Карл зажал в ладони свою цепочку и помолился, чтобы Дева пощадила их мать. Мария улыбнулась и подняла с земли крохотный полевой цветок. Затем каждый прошептал матери «в добрый путь», и безо всяких почестей и песен они вместе с Томасом вышли на проселочную дорогу Вейера.
Воздух был чист и свеж, солнце всходило ясным и веселым. Это было первого дня июля, 1212 года после Рождества Христова, когда четверка начала свой путь.
Глава 5
Кривой Петер
Окрестили его, третьего сына Отто, герцога Франконии, Иоганном Петером, в двадцать седьмой день августа 1135 года после Рождества Христова. Обладая живым и проницательным умом, он весьма преуспел в своем обучении под руководством беспощадных наставников школы в Ахене. Вечно присутствующая любознательность и недюжинная смекалка пробили ему дорогу в досточтимый университет в Болонье, и частные занятия в Салерно, и престижную и взыскательную библиотеку в Вормсе.
Невзирая на превосходную ученость, склонность Петера к бесшабашным затеям заставила нахмуриться не одного из его придирчивых учителей. Однако мягкий нрав и доброе сердце так явственно оттесняли его озорство, что не смогли не завоевать любви самых суровых из своих учителей.
Петер женился, но вскоре испытал агонию вдовца. С разбитым сердцем, но по-прежнему стойкий духом, он, одним ясным прохладным октябрьским утром в Университете Кельна, в возрасте двадцати лет стал Магистром искусств
Посему, вопреки мольбам и просьбам как священников так и преподавателей, Петер ушел от дальнейшего образования и склонил колено пред Фридрихом Толстым из Бремена, дабы ординарцем быть принятым в грозные ряды его саксонских рыцарей. Воодушевленный молодой человек провел холодную зиму, обучаясь внутри стен промозглой и мрачной крепости на окраине Бремена. Востроглазые наставники обучали ревностного вассала смертельному военному искусству, и юнец быстро учился. Знакомый с длинным мечом, он был особо ловок в обращении с самострелом, копьем и цепом.
При первой же встрече с ужасами битвы Петер показал себя верным и отважным воином, умелым и пылким, но одновременно способным на милосердие и сострадание. Кольчуга и кожаное облачение хорошо держались на его широких плечах и мускулистых руках. Длинные русые кудри выбивались из-под загнутых краев стального шелома, а широкие ладони сжимали ужасающего вида цеп, который он всегда носил с собой. Фридрих любил его как сына и говорил, что у него «сердце льва и нрав придворного щенка-любимца».
Его отвага, явленная в кровавой битве под Тортоной, была отмечена летописцем Фридриха в хронике войны и официально объявлена двору самого Барбароссы. Ибо не кто иной, как решительный Петер, повел в наступление отряд пехоты, дабы спасти из кольца врагов корпус разбитой конницы. Ломбардские герцоги, миланские duces, едва не сомкнули ряды за спинами Фридриха и его осажденных саксонцев, как Петер во всей своей ярости напал на врага с фланга. Дикая мясорубка спасла германцев из западни, и победа досталась им, хотя и ужасной ценой.
Итак, пред великим собранием рыцарей, благодарный Фридрих собирается посвятить Петера в рыцари и подарить ему в Саксонии обширное феодальное поместье с пахотными и пастбищными землями. Но в то славное утро молодой человек поднял взор с преклоненного колена и кротко отверг щедрое предложение. «Прости меня, мой господин, но ни жду я награды за выполненную повинность, ни удовольствуюсь знаком памяти об учиненной бойне». Петер потерял интерес к войне – и это принесло ему облегчение.
Юный Петер, столь же устремленный, вернулся к более привычной жизни, дабы возобновить свои поиски смысла внутри себя и во внешнем мире. Мало его интересовала гонка наживы растущего класса торговцев, или политические происки его собственного титулованного семейства. Душа его истомилась по миру, и он отдал жизнь на служение римской церкви.
Последующие три десятилетия провел он за арочными витражами соборов и высокими стенами монастырей. Как прежде способный к познанию, он быстро продвинулся от положения простого приходского священника к посту служителя влиятельного архиепископа Шанделё. Но чем больше года покрывали сединой его русые волосы и лишали его руки и ноги былой мощи, тем больше беспощадная погоня за знаниями погружала его глубже в самого себя и тайны веры. Разочарованный, но неугомонный Петер, в итоге, отказался от своего поста, чтобы вступить в требовательную общину монахов-картезианцев в далеком Наймарке. «Можно ли глубже познать Божий промысел, – размышлял он, – чем с пером в руке и глазами в Слове Его?» Итак, он зажил с пером и свечой – переписчиком, – давши обет наносить Святое Писание на листы желтого пергамента, день за днем, за маленьким потертым столом.