Распутник
Шрифт:
Она уронила голову ему на плечо.
— Не знаю.
— А как ты думаешь?
— Ради ее блага надеюсь, что да, — прошептала Пенелопа.
Он засмеялся низким, рокочущим смехом.
— А я — ради его.
Пенелопа закрыла глаза. Его руки двигались слаженно — одна на груди, искушая, дразня, а другая искусно ласкала ее между бедер. Это продолжалось несколько долгих минут. Пенелопа вздохнула, наслаждаясь тем, как он прижимается к ней, и прижалась сама, стараясь слиться с его телом. Майкл качнулся ей навстречу и прошептал
— Если ты не прекратишь, милая, то просто не сможешь и дальше за ними наблюдать.
— Я больше не хочу за ними наблюдать, Майкл.
— Нет? — с любопытством переспросил он, прикусив кожу у нее на плече.
Пенелопа покачала головой и наклонила ее набок, чтобы ему было удобнее.
— Нет, — повторила она. — Я хочу смотреть на тебя. — Его пальцы между ее бедер совершили что-то невообразимо прекрасное, и Пенелопа вздохнула. — Пожалуйста.
— Ну, — произнес он, и она услышала ласковую насмешку в его голосе, — раз уж ты так мило просишь...
Он развернул Пенелопу лицом к себе. Его взгляд метнулся туда, где она все еще прижимала к груди свое платье.
— Отпусти платье, Пенелопа, — распорядился Майкл вкрадчивым голосом. Она стиснула ткань еще крепче.
— А что, если...
— Никто тебя не увидит.
— Но...
Он помотал головой:
— Неужели ты думаешь, что я позволю кому-нибудь увидеть тебя, моя блистательная девочка? Позволю такое и не убью этого человека?
Это прозвучало так властно, по-хозяйски, что Пенелопу снова окатило волной удовольствия. Никто никогда не называл ее блистательной. И никто никогда не проявлял ни малейшего желания обладать ею.
А сейчас Майкл ее хочет.
Она долго, внимательно смотрела на него, наслаждаясь тем, как он взглядом умоляет ее раздеться перед ним, а затем отпустила платье, и оно упало на пол, оставив ее нагой, в одних чулках, в этой темной комнате... перед мужем.
Он застыл, обшаривая глазами ее тело, затем перевел взгляд на лицо Пенелопы и благоговейно произнес:
— Ты самое прекрасное создание, на свете!
Он мгновенно опустился к ее ногам и снял с нее сапожки и панталоны. Пенелопа осталась в одних чулках.
Он погладил ее ноги, задержавшись там, где шелк встречается с кожей. Пенелопа ахнула, а Майкл лизнул кожу.
— У меня слабость к чулкам, любовь моя. Гладкий шелк, в точности как твои самые нежные местечки.
Пенелопа покраснела, не желая признаваться, что после их первой брачной ночи она гладила себя атласной тканью по ногам, притворяясь, что это прикосновения Майкла.
— Смотрю, тебе они тоже нравятся, — поддразнил он и прижался губами к ее бедру.
— Мне нравишься ты, — шепнула она, положив руку ему на затылок и поглаживая мягкие кудри.
Майкл поднялся, оставив чулки на ней, и поцеловал Пенелопу грубо и чудесно.
— Ты вся состоишь из безупречных изгибов и нежной кожи, — одна рука поползла вверх
Эти слова окончательно помутили ее рассудок. Они оказались более разрушительными, чем даже его прикосновения. Пенелопа выгнулась к нему, к его поцелую. Он лишил ее дыхания, слов и мыслей, остались только его губы и язык, сулившие наслаждение более сильное, чем можно вообразить. И когда поцелуй окончился, она лишь вздохнула, забыв про свои возражения и глядя, как он раздевается быстро, аккуратно и поворачивается к ней лицом. Свет, падающий из окна казино, окрасил его разноцветной мозаикой, и он стоял перед ней длинноногий, мускулистый, узкобедрый и широкоплечий, и...
Нет. На это смотреть нельзя.
И не имеет значения, что ей хочется. Что ей невероятно любопытно.
Только один короткий взгляд.
Ой, мамочки.
Пенелопа внезапно оробела и попыталась прикрыть руками свою наготу.
— Мы не можем... я не... это не то, чего я ожидала...
Майкл усмехнулся редкой волчьей усмешкой.
— Ты нервничаешь?
Пенелопа понимала, что должна притвориться, — наверняка он проделывал это с дюжиной других женщин, которые ничуть не волновались. Ну а она нервничала.
— Немножко.
Он подхватил ее на руки, отнес на низкую кушетку у стены комнаты, усадил к себе на колени и поцеловал долгим страстным поцелуем, от которого у Пенелопы перехватило дыхание. Сдерживавшие ее оковы спали. Она лизнула его нижнюю губу, нежно ее пососала, и Майкл, резко втянув в себя воздух, отпрянул.
Ее глаза расширились.
— Извини... губа. Темпл умеет бить больно.
Она снова притянула его к себе, пригладила ему волосы и всмотрелась в лицо Майкла, выискивая остальные повреждения.
— Зачем же ты позволил ему избить себя? — прошептала Пенелопа и поцеловала мужа, не прикасаясь к ране.
— Это был единственный способ перестать думать о том, что я не могу отправиться прямо домой и затащить тебя в постель. — Он чувственно провел ладонью по ее руке. — Ты меня запугала.
Он криво усмехнулся, а пальцы его продолжали, дразня, поглаживать нежную кожу ее запястья, локтя, плеча.
— Как это?
— Ты просила не прикасаться к тебе, а я привык уважать твои желания.
Да только она этого вовсе не желала. Ей всегда хотелось, чтобы он прикасался к ней, даже тогда, когда она запретила ему это делать.
Она всегда хотела его, даже когда убеждала себя, что это не так.
Он ее слабое место.
Майкл избавил ее от необходимости отвечать, снова начав ласкать грудь, и Пенелопа, судорожно вздохнув, запустила пальцы ему в волосы, чуть отодвинулась и посмотрела прямо в красивые темные глаза.
— Майкл, — шепнула она.
Не отводя взгляда. Майкл приподнял ее так, словно она ничего не весила, и провел рукой по бедру, побуждая раздвинуть ноги.