Разорванные узы
Шрифт:
— Лучше, чем в прошлый раз, когда я тебя видел, полагаю. Как прошла твоя первая ночь в общежитии?
Она пожимает плечами, её глаза всё так же холодны, как лёд, хотя она слегка прищуривается на меня:
— Нормально. Я спала на улице раньше, тут намного лучше.
Мои Узы тут же ударяют в рёбра: зверь внутри меня бушует при мысли о том, что она была там, одна и напугана.
Она выбрала это.
Она выбрала это вместо того, чтобы терпеть меня.
Чёрт, может, я не смогу этого сделать.
Я не могу вымолвить ни слова, лишь резко киваю ей головой, и когда я разворачиваюсь на
Мои Узы тянутся к её, извиваясь под моим контролем, когда я отдёргиваю её, но она протестует, словно в ответ на что-то происходящее с её собственными Узами. Хотя это невозможно — я даже не чувствую её Уз или её Дара. Я не чувствую ничего, связанного с ней, — только отторжение.
Я с тем же успехом мог бы идти рядом с девушкой без Дара.
Но это пробуждает во мне любопытство, а может, и немного злости, поэтому вместо того, чтобы улизнуть, я проверяю, насколько твёрдо она на самом деле отвергает меня. Девушки тоже подыгрывают: половина из них — подруги детства, бросившие меня в тот момент, когда результаты моих тестов на кровь вернулись и вызвали страх перед Дрейвенами, но нельзя отрицать, что в Оли есть что-то, выбивающее их из колеи. Они мгновенно хотят задавить её, и это вызывает во мне ярость — я разберусь с ними так или иначе, но прямо сейчас я хочу немного её подтолкнуть.
А она даже, чёрт возьми, не замечает.
Неважно, как сильно я давлю, неважно, сколько девушек хихикают, флиртуют и испытывают удачу со мной, — она не сбивается с ритма.
В тот момент, когда дверь за нами закрывается, я больше не могу сдерживаться и оборачиваюсь к ней с рычанием, предупреждающим, насколько я близок к потере контроля над своим Обращением:
— Тебе вообще хоть что-то небезразлично? Ты заботишься хоть о ком-то, кроме себя?
Любая из девушек в том общежитии уже с криками убежала бы от моего гнева. Чёрт, половина из них уже рыдала бы в истерике — настолько сильной, что побежала бы звать на помощь, — но моя Связанная просто смотрит на меня в упор, словно я ничто.
Отведя плечи назад, она оглядывает улицу, лишь бы не смотреть на меня:
— Если у тебя есть что-то, что нужно сгрузить с души, тогда, может, сделаешь это сейчас?
Я хватаю её за руку, заставляя её взгляд резко встретиться с моим, и сую ей листок с номером телефона, но она злится только из-за того, что я её трогаю, — а не из-за того, что другая девушка проявляет ко мне интерес.
— Если бы какой-то парень сунул свой номер телефона тебе в карман у меня на глазах, я бы перерезал ему чёртово горло. А ты стоишь тут, совершенно безразличная, и готова идти на чёртов урок?
Она не даёт мне ничего — по-прежнему никакой реакции, даже проблеска от её Уз, до такой степени, что я уже не уверен, есть ли она у неё вообще… за исключением того, что моя собственные Узы буквально умирают от желания дотянуться до неё.
Она отвечает с абсолютным безразличием:
— То есть ты хочешь, чтобы я злилась из-за девушек, флиртующих с тобой? Ты ведь даже не пытался их остановить. С какой стати мне должно быть дело до того, куда ты суёшь свой член?
Я почти Обращаюсь. Это ближе всего к потере рассудка с тех
Не в силах сдержаться, я рычу на неё, оставляя её позади: глаза светятся белым, пока я изо всех сил пытаюсь удержать себя в руках.
— Нокс был прав. Ты просто эгоистичная сука. Что, чёрт возьми, мы сделали, чтобы получить такую Связанную, как ты?
ЧЕТЫРЕ
АТЛАС
Бесит вынужденно терпеть жизнерадостные и беззаботные настроения других студентов, разгуливающих по кампусу, но сегодня утром в воздухе витает что-то такое, что заставляет мою кожу гореть от ярости. Дело не в том, что я не злюсь на всё одарённое сообщество Восточного побережья каждое утро, но то, как мои Узы зудят где-то на задворках сознания сегодня, делает мои обычные разочарования в тысячу раз сильнее.
Однако я не могу позволить себе вызвать какие-либо подозрения, поэтому, хоть это последнее, чёрт возьми, чего я хочу, я выдавливаю улыбку и делаю вид, будто прислушиваюсь к разговору моих так называемых друзей, которые идут вокруг меня.
Зария и Кайл всё ещё спорят о нашем групповом проекте по курсу «Политические стратегии», а Уокер бесцельно листает что-то в телефоне, позволяя Кайлу вести себя на занятия — тот держит его за плечо. Должно быть легче лёгкого проводить утро вот так, вместе с ними — тремя моими ближайшими друзьями, с которыми я прошёл через всё, — но мои ботинки будто налились свинцом.
Только отчаянная необходимость держать в тайне свои планы побега заставляет меня каждое утро тащить себя на занятия. Сейчас меньше всего мне хочется вставать в семь утра, сидеть в лекционном зале с пятьюдесятью другими Одарёнными и слушать, как какой-нибудь козел нудно вещает о пропаганде Сопротивления, будто от этого зависит вся его жизнь. Справедливости ради, возможно, так оно и есть.
Колледж Басселл уступает по уровню образования для Одарённых только университету Дрейвен, и общеизвестно, что сюда принимают только студентов из семей Высшего эшелона. Также ни для кого не секрет, что каждый Одарённый, который здесь учится, лоялен Сопротивлению — или происходит из семьи, которая ему лояльна. Возможно, это не кажется важным различием, но траектория всей моей чёртовой жизни перевернулась, когда я осознал, насколько огромен этот разрыв… и на чьей стороне стою я.
Мои мысли постоянно возвращаются к этой проблеме, как бы я ни старался не зацикливаться на ней, а вид улыбающихся лиц вокруг — словно пощёчина. Я провёл всю жизнь с этими Одарёнными; я прекрасно понимаю, что половина из них даже не осознаёт, откуда берутся деньги их родителей или кому они их на самом деле отдают на Гала-вечерах, на которые нас всех заставляют ходить.
Ну, это тоже не совсем правда. Пока остальную часть сообщества атакуют ежедневно и в новостях постоянно сообщают о том, как Одарённых похищают прямо с улиц, никто из студентов вокруг меня не выглядит обеспокоенным. Они все знают, что их безопасность гарантирована, и, если они похожи на меня прежнего, они счастливы жить в блаженном неведении о том, какой ценой они эту безопасность обеспечили.