Разорванные узы
Шрифт:
Острый взгляд, который он бросает на Норта, обещает мне, что я не хочу быть частью того, что тут происходит, так что я просто киваю и выхожу, доставая телефон, чтобы проверить сообщения, пока жду. Это ужасная идея, я уже это знаю, но не могу не заглянуть прямо в огненные бездны ада, в которые рухнула моя социальная жизнь.
Там куча слухов о моей Связанной и масса домыслов о том, почему меня сегодня не было ни на одном занятии, — но этого я и ожидал.
Найти фотографии обеда Норта с Советом — сюрприз, а получить их от кузена — ещё страннее. Он не учится в Дрейвенах, его
> Кто-то из моей школы прислал мне эти фото, я подумал, ты захочешь их увидеть. Это Норт Дрейвен, верно? Мне нужно с тобой поговорить, Гейб. Это срочно.
> Ты будешь на игре сегодня вечером?
Хлопок от появления Киерана рядом со мной отрывает меня от текста, пугая так сильно, что я чуть не роняю телефон. Он не замечает: раздражение на его лице полностью отвлекает меня от сообщения Тоби.
Оглядевшись, он стонет при виде закрытой двери кабинета Норта и проводит рукой по лицу, бормоча мне:
— Только не говори мне, что Шор всё ещё там с ним? Пропал любой шанс на нормальный вечер. Поиск твоей Связанной должен был облегчить ситуацию здесь, но на деле всё стало только хуже.
Я стону в ответ, засовывая телефон обратно в карман:
— Не напоминай.
Он бросает на меня косой взгляд, будто оценивая, сколько ему стоит здесь сказать, но что бы ни было у меня на лице, заставляет его вместо этого пожать плечами:
— Не могу сказать, что это прекратится, особенно с последней кампанией Шарпа. Дрейвен посвятил тебя в эту восхитительную вакханалию?
Дрожь пробегает по моему позвоночнику от всего того интереса, который сейчас вызывает Норт. Хуже того, я не могу слишком много думать о том, что на самом деле произошло на той встрече, — иначе каждый хищник, дремлющий под моей кожей, проснётся и потребует выпустить его на охоту. Все они жаждут, чтобы кости Шарпа хрустели в наших челюстях, его кровь покрывала наш мех, а крики боли раздавались, пока мы рвём его на куски.
Киеран выглядит немного смущённым тем, как быстро ему удалось вывести мой контроль из равновесия, и морщится, когда я наконец выдавливаю ответ сквозь стиснутые зубы:
— Он больной ублюдок — вот всё, что я могу сказать об этом дерьме. Кто, чёрт возьми, вообще захочет принудительной Связи? Не могу придумать ничего хуже, а это о чём-то говорит, учитывая тот кошмар, в котором я уже живу!
Я отворачиваюсь от него, щёки горят от стыда за это признание, но Гриф наконец выходит из кабинета Норта и спасает меня от необходимости придумывать, как полностью сгладить свою вспышку. Когда мы перемещаемся прочь, последнее, что я вижу, — Нокс Дрейвен всё ещё сидит в кресле перед столом Норта и смотрит на свои руки с мрачным лицом, сгибая пальцы, погружённый в какие-то мрачные мысли, терзающие Торговца Смертью.
Ночь становится только хуже.
Присутствие моей Связанной сегодня вечером так выбивает меня из колеи, что тренер снимает меня со стартового состава ещё до того, как мы заканчиваем разминку. Спорить бесполезно — я точно знаю, почему он так поступает, —
Это только ещё сильнее выбивает меня из равновесия.
Когда я ненароком ломаю шлем пополам, мне приказывают отправляться в раздевалку, чтобы «взять себя в руки» перед игрой. Осторожный тон, которым тренер это говорит, вызывает у меня стыд — кожа буквально зудит, а подбородок невольно прижимается к груди, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.
Здесь нет ни одного Одарённого, кто не понимал бы: это не исправить.
Я в полной заднице из-за отказа моей Связанной.
По большому счёту, сыграть плохо и остаться на скамейке запасных — не такая уж большая беда, но косые взгляды, полные замешательства и жалости, которыми меня провожают, когда я ухожу с поля, заставляют меня так яростно стискивать челюсти, что, кажется, зубы вот-вот треснут от напряжения. Никто из тренерского штаба, работающего в раздевалке, не знает, что со мной делать: быть отвергнутым своей Центральной Связанной — не самое обычное дело. Поэтому все просто стараются держаться от меня подальше, суетясь вокруг и готовя всё для остальной команды.
Положив сломанные части шлема в шкафчик, я достаю телефон — будто там не будет ещё больше ерунды, которая выведет меня из себя, — но мне нужно хоть что-то, чтобы выглядеть занятым. То, как все ходят вокруг меня на цыпочках, только распаляет мой гнев, и я изо всех сил пытаюсь вернуться к образу улыбчивого, безобидного Оборотня, который и мухи не обидит.
Я потратил много времени и сил на этот образ — и теперь он разрушен.
> Серьёзно, Гейб, мне нужна твоя помощь. Ты всё ещё играешь сегодня или уже слился?
Словно сдувшийся воздушный шар, всё моё раздражение покидает меня, когда я опускаюсь на скамью перед шкафчиком, оставляя после себя лишь замешательство. Я могу по пальцам пересчитать, сколько сообщений прислал мне кузен после смерти моего отца.
Много лет назад мы проводили вместе каждые выходные: наши мамы возили нас к бабушке с дедушкой, и, будучи самыми близкими по возрасту, мы всегда в итоге играли в видеоигры или бросали мяч на их заднем дворе. Тоби любил всё то же, что и я, с ним было легко разговаривать, и он был одним из немногих членов семьи, кто не болтал гадости о моём Даре или моей Группе Связанных.
Всё это прекратилось, когда мама погрузилась в своё горе и забыла о мире. Сначала бабушка с дедушкой пытались отправить её на терапию, часто навещали, пытались вытащить из этого состояния, но в конце концов все вернулись к своей обычной жизни. Они забыли о тех выходных, об отношениях, которые у них были с моей мамой, о том, какой когда-то была жизнь.
Они забыли обо мне.
Часть меня хочет цепляться за свою горечь и послать его куда подальше, но, видимо, мысль о том, что в моей жизни есть кто-то, кто готов перестать меня отвергать, слишком соблазнительна, чтобы от неё отказаться. Это жалко, чертовски жалко, но я сдаюсь.