Разорванные узы
Шрифт:
Возможно, именно эта мысль заставляет меня говорить чуть яснее.
Я проглатываю кусок, не отрывая взгляда от еды, но чётко произношу, нарушая уютное молчание:
— Проблема в том, что я всё время сомневаюсь. Я всегда знал, чего хочу, делал то, что считал правильным, и опирался на свой Дар, чтобы направлять свои решения. Я не переступлю эту черту с моей Связанной — я не хочу быть таким человеком, ни как мужчина, никак Связанный. Но… я не ожидал, что будет так сложно понять, как поступить правильно.
Кири медленно кивает, рот у неё полон, и я продолжаю, прежде чем она успевает
Я прочищаю горло:
— Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Если мой Дар ослепляет меня, насколько сильно я этого хочу, я верю, что ты скажешь мне. Сорви пластырь и просто… дай этому выйти наружу. Может быть, тогда я наконец пойму, как научиться с этим жить, вместо того чтобы заново вскрывать эти раны и истекать кровью каждый раз, когда мои надежды поднимаются.
Она кивает, медленно жуя, взгляд устремлён на еду, разбросанную по столу между нами, — её явно больше, чем могут съесть два человека. Прошло много лет с тех пор, как я случайно в последний раз проникал в её сознание, ещё больше — с тех пор, как это было сделано намеренно, но я знаю её так хорошо, что нетрудно догадаться: она колеблется.
Я выдыхаю, и мой голос звучит хрипло — так, что мне было бы стыдно, если бы это слышал кто-то другой:
— Тебе не обязательно это говорить, я перестану обманывать себя…
Она перебивает меня, глаза вспыхивают, когда её взгляд встречается с моим:
— Стоп, Гриф, дело не в этом. Просто… я не хочу отправлять тебя на бессмысленные поиски, когда у меня нет ничего конкретного.
Банка пива замирает на полпути к моим губам и резко звенит, когда я чуть ли не швыряю её обратно на стол:
— Ничего конкретного? Что, чёрт возьми, это значит, Кири?
Она вздыхает, проводит рукой по лицу и откидывается назад:
— Чёрт, возможно, я раздуваю из мухи слона, но… я читала её досье, точно так же, как и ты. Должно быть, я перечитывала его по дюжине раз каждую ночь — на случай, если мы что-то упустили, — тысячу раз за те годы, пока она пропадала. И… ну… что-то не даёт мне покоя с тех пор, как Блэк нашёл её, работающую в том паршивом кафе.
Миллион вещей не дают мне покоя, но я жестом прошу её продолжить, не заботясь о том, насколько отчаянно и безумно я, должно быть, выгляжу.
Она пожимает плечами:
— Ей было четырнадцать, когда погибли её родители и она сбежала от вас. Теперь, я знаю немало девушек, которые смогли бы выжить на улицах в четырнадцать лет, не попадая в неприятности и не будучи найденными Нортом, — но у всех них были связи, деньги, подготовка… чёрт, Дар.
Она замолкает на секунду, залпом выпивает вино, будто черпая из него смелость, а пальцы трут конденсат на бокале, пока она ставит его обратно и на мгновение задумывается, прежде чем продолжить:
— Её родители оберегали её, это ясно из досье. Большинство семей Одарённых опекают своих детей, так что это логично и никого из нас не насторожило, но… что, если дело не только в этом, Гриф? Они часто переезжали, и без какой-либо реальной причины — по крайней мере, в документах ничего такого нет. Её мать неоднократно описывали как «внимательную» и «заботливую» — эти слова буквально
Чёрт.
Я выучил всё досье наизусть, и Кири права. И дело не только в её матери: отцы Оли описывались точно так же — внимательные и заботливые. Судя по отчётам, моя Связанная была центром их мира с момента рождения, её любили и лелеяли, она ни в чём не нуждалась.
А потом вся её семья погибла в автокатастрофе. Она — единственная выжившая.
Когда я поднимаю взгляд, чтобы встретиться глазами с Кири, она пригвождает меня к месту жёстким взглядом:
— Персонал больницы говорил, что твоя Связанная была тихой и робкой, слишком напуганной, чтобы попросить еды, и её приходилось подталкивать, чтобы она сходила в туалет и привела себя в порядок. Девочка в таком состоянии может сбежать, но как далеко она реально сможет уйти, чтобы Норт Дрейвен со всеми своими ресурсами её не нашёл? Он бросил на её поиски всё, что у него было, Гриф. Мы все это сделали. Как, чёрт возьми, эта напуганная маленькая девочка ускользнула от нас всех?
Меня чуть не тошнит.
— Мы бы знали, если бы её похитили… верно?
Ки пожимает плечами, пододвигая ко мне мою еду, хотя я теперь точно не смогу её проглотить:
— Может, её и не похищали. Может, кто-то пришёл за ней, и она доверилась им, потому что была напуганным ребёнком. Может, она так усложняет вам всем жизнь, потому что травмирована из-за какого-то подонка, который её обрабатывал, или… чёрт, я не знаю! Всё, в чём я уверена, — в этом замешан кто-то ещё, обязательно.
Она снова тыкает вилкой в еду, а потом наконец вздыхает:
— Если ты действительно хочешь моего совета, Гриф, то он таков: вам всем нужно сделать шаг назад и вспомнить, что, какой бы взрослой и дерзкой она ни была сейчас, тогда… она была просто ребёнком. Нельзя винить её в этом вечно. И, может, вы наваливаетесь на то, что изначально не было её выбором. Может, она не злодейка в этой истории. Может, злодей — это ты.
СЕМНАДЦАТЬ
НОКС
Среди множества неизгладимых шрамов, которые оставила после себя моя мать, бессонница — один из немногих, кто регулярно приносит пользу моей жизни, а не угрожает уничтожить её при каждом удобном случае. От лекций в кампусе мне не отвертеться, и я отказываюсь допускать, чтобы моя подготовка в Так-команде пошла на спад. Так что остаётся только тёмная ночь, чтобы разобраться с разведданными, которые мне удалось добыть во время той ныне печально известной самовольной разведывательной миссии.
Появление Норта передо мной лишь ещё сильнее меня бесит.
Спонтанные встречи после полуночи никогда не приносят хороших новостей. Когда они происходят в моём домашнем кабинете — потому что команда Шора ноет обо мне, выдвигая столько так называемых «веских претензий», что мой брат немедленно решает разыскать меня, чтобы выступить миротворцем, — я вынужден доставать бурбон, чтобы направить своё внимание на что-то, что не закончится кровопролитием.
Может, я становлюсь таким же мягким, как и все они, только эту доброту я проявляю к своему вечно страдающему брату, а не к тому жалкому подобию Связанной, которым все они одержимы. Желудок сводит при одной мысли о ней.