Сталь
Шрифт:
– Ты ведь понимаешь, что это ни к чему. Мы сюда вернёмся не скоро, – я прикусила губу.
– Ты хотела сказать, что мы сюда вообще, может быть, никогда больше не вернёмся. – Я промолчала, а она продолжала устанавливать тарелки в машинку при свете лежащего на полу фонарика, чтобы случайно не высветить им плотно занавешенные окна. – А я думала, что мы с твоим отцом наконец обрели место, которое можно называть домом. Видимо, нет. Снова срываемся с места, да? Так хоть посуда пусть не воняет, пока нас здесь не будет…
– Может быть вы ещё сможете вернуться…
– Давай
– Бланш, Теона права, нам нельзя оттягивать отъезд, это небезопасно, – на пороге кухни вдруг вырос отец. – Город сегодня горел, ты сама видела. Правительство молчит, связи у нас никакой нет и, по сути, у нас остаётся только это одно-единственное предложение от Беорегарда. Нам нужно собираться.
– Но мы могли бы подождать хотя бы до утра. Теона сегодня весь день была за рулём, и она, и дети устали, малышка Клэр наверняка скоро захочет спать…
– Мама, я понимаю, что ты считаешь, будто этот дом безопасен, но ты ошибаешься, – я заглянула в глаза стоящей рядом матери. – Ваши окна всего лишь занавешены – не заколочены. Заражённые люди ведут себя неадекватно, они в любой момент могут разбить любое окно этого карточного домика, крыша которого рухнет в ту же секунду.
Мама поджала губы.
– Ладно, – наконец спустя несколько томительных секунд, выдавила она, вдруг поникнув плечами. – Я соберу необходимые вещи. Джордж, не забудь взять свой запасной слуховой аппарат.
– Слуховой аппарат? – я вопросительно посмотрела на отца.
– Возраст, дорогая, – отстранившись, чтобы пропустить в дверной проём мать, отец повернулся ко мне левым ухом и постучал по нему, но микроскопический аппарат я так и не рассмотрела. – В конце концов, мне уже пятьдесят семь.
– Издеваешься?! Это очень молодой возраст! В наше время редкий человек умирает раньше восьмидесяти.
– Я и не умираю, дорогая, я всего лишь немного оглох, – подойдя ко мне ближе, он взялся за грязные тарелки и начал помогать мне расставлять их. – Доктор сказал, что это отклик моей детской травмы, помнишь я рассказывал о том хоккейном матче, во время которого шайба прилетела мне прямо в голову? И потом, твоей матери всего лишь пятьдесят пять, и в её возрасте иметь столько болячек – вот что по-настоящему ненормально.
– Как она?
– На самом деле очень хорошо. Весной было обострение, но сейчас её пора года, так что…
Я посмотрела на отца. Оба моих родителя уже наполовину были седыми, но в остальном они были совершенно различны. Отец был высоким, в него я и пошла ростом, хотя его высоту так и не взяла, а мать, на которую я всё же больше походила внешне, хотя и не скопировала ни одну черту её лица досконально, вдруг с возрастом как-то уменьшилась.
– Вы с Беорегардом обговаривали маршрут?
– Да, – уперлась руками в бока я – телодвижение, доставшееся мне от отца. – В Рёдбю нас будет ждать
– В Рёдбю?
– Да, – насторожилась я, уловив напряжённую интонацию в отцовском голосе.
– Дорогая, как давно ты созванивалась с Беорегардом?
– Семь или восемь часов назад. А что? – моё сердце начинало подозревать неладное.
– Телевидение у нас пропало ровно пять часов назад. Последняя новостная сводка, которую мы видели, была из Лаландии.
– Это рядом с Рёдбю…
– Рёдбю, судя по всему, больше нет. Там горело всё, особенно красочно полыхал порт. Если сейчас там кто-то и будет нас дожидаться, тогда только охренительная туча заражённых людей. Так что даже если там нас изначально и ждал какой-то паромщик, его там больше точно нет. Как нет и никакой переправы через Рёдбю, – отец выразительно посмотрел на меня, явно ожидая от меня чего-то, но, так и не дождавшись, спросил напрямую. – Вы ведь обговаривали альтернативный маршрут? – Я так и застыла. Отец и без слов понял, что мы, как малолетние дети или последние идиоты не оговаривали никакого альтернативного маршрута. – Дорогая, думаю, тебе стоит ещё раз попробовать связаться с Беорегардом.
Телефон звенел оглушающей тишиной: ни единого намёка даже на белый шум. Возможно, с Беорегардом мы больше не созвонимся и тот раз был единственным, и последним. Больше никаких инструкций. То, что было сказано этим мужчиной тогда – всё, что нам будет дано. Наш единственный маяк.
– Вот, возьми это, – мама протянула мне кошачий лоток, уже укомплектованный наполнителем.
– Серьёзно? – повела бровью я. – Мы ведь не в кругосветное путешествие собираемся…
– Ты ведь не хочешь, чтобы этот котёнок испортил обивку кресел?
Она это серьёзно. За окном почти апокалипсис, а она заботится о кошачьем туалете во имя сохранения целостности обивки сидений. Впрочем, отличный ход: заморачиваться на привычных банальностях, чтобы не думать о тех ужасах, которые неожиданно обратились в нашу реальность.
Я взяла лоток из рук мамы и, открыв пассажирскую дверцу, отдала его Спиро.
– Засунь под сиденье. И возьми её на руки, – я кивнула на заснувшую и растянувшуюся на сиденье Клэр, которую кто-то уже успел прикрыть пледом. – Скоро здесь сядут дедушка с бабушкой, так что освободи место.
Сказав это, я захлопнула дверцу и вернулась назад к стоящей перед машиной маме. Держа в руках внушительную сумку, она усердно загибала пальцы.
– Мам, всё не влезет… – обведя взглядом все собранные ею сумки, выставленные в ряд у стены, сжато выдохнула я.
– Нет, мы возьмём это всё. Здесь всё самое необходимое.
Решив, что оставлю решение этого вопроса отцу, я не заметила, как замерла, заглядевшись на мать. Серые глаза, серый кардиган и бархатный серый обод на голове. Не знаю в какой момент, но я вдруг, смотря на мать, вспомнила ту серую даму на парковке в Грюннстайне. На неё напал заражённый, он повалил её на землю, она кричала так громко…