Степь в крови
Шрифт:
– Э, нет, брат! – громко ответил Минин. – Ты как знаешь, а я с тобой.
Минин вскочил в седло и, накинув на луку узду коня Зетлинга, поехал к коляске.
– А вот этого не положено! – грозно окликнул кучер. – Хозяин не велел!
– Да, вам нельзя с нами, к сожалению. Папа сказал взять с собой только Дмитрия Родионовича, – улыбка исчезла с лица девочки.
– Поезжай к Маше, – сказал Зетлинг и сел в ландо. – Я должен ехать один.
Минин скривил недовольную гримасу, но не ответил. Кучер, понукая лошадей, с трудом развернул коляску на разбитой узкой дороге и
Минин стоял на вершине холма. Он чувствовал утомление и стыд за то, что отправил друга одного, и, в конечном счете, безразличие от всеобщей мировой пустоты и неотвратимости. Александр Минин начинал свою взрослую жизнь счастливым человеком. Он гордился благородством своей крови и заслугами предков. Он с гордостью носил огромный золотой перстень с двуглавым орлом. Решив посвятить жизнь науке, не отказывал себе в радостях. Юность прошла для него в пирушках и кулачных боях, в пылкой любви барышень московского света, в изучении мистических течений раннего христианства. Он был счастлив в этом противоречивом круговороте. Но время шло. Прежние друзья уходили, любовь теряла свою притягательность и чистоту. Минин хотел бросить все и бежать от всех на Байкал или еще дальше. Жить тихо и одиноко, в кругу жены и детей. Ему не верили. Минину было одиноко и тоскливо.
Пришла мировая война. Фронтовой быт и отчаянные конные атаки увлекли вольноопределяющегося Минина. Благодаря отваге он быстро дослужился до ротмистра, но грянула революция. Униженный в своих лучших патриотических чувствах, причем униженный не сильным врагом, а подлым соотечественником, Минин бросил армию и бежал. Но бегство его закончилось еще большим позором и унижением. И теперь, будучи совсем одиноким и больше не веря ни в себя, ни в Россию, презирая ее народ, Минин жаждал одной лишь войны. Он желал рубить и быть разрубленным. Его тяготили Новочеркасск, следствие и вся закулисная мерзость, вскрывшаяся из-под савана лживых лозунгов. Минин не верил в победу Белого дела, он верил в возможность достойно умереть.
Опомнившись от раздумий, ротмистр с трудом различил вдалеке серую тень ландо. Он тронул коня и стал спускаться с сопки…
Ландо спустилось под гору и, замедлив ход, покачиваясь на рытвинах, покатилось к городу.
– Так кто ваш папа? Аваддон?
Зетлинг заглянул в глаза девочки и увидел в них грусть и раздражение.
– Не называйте его так. Я этого не люблю. Он хороший человек, а это дурное имя.
Зетлинг подумал, что быть дочерью такого человека – это огромная тоска и боль. Внешность девочки, одежда, рост, черты лица выдавали в ней совсем ребенка, может быть десяти или двенадцати лет. Но большие круглые глаза, смотрящие пристально, с грустью и улыбкой, словно говорили: «Нет, я не ребенок. К сожалению, я не ребенок».
– Нам далеко ехать? – спросил Зетлинг.
– Не беспокойтесь, мы остановились в одном доме на окраине. Там тихо и мило. Сейчас темно, но вот взойдут звезды и луна, и мы уже будем на месте.
«Похожа, – подумал Зетлинг. – Слог девочки и таинственность в глубоком грудном голосе – все от отца. И так же загадочна, чужда миру, но не враждебна
– Вы мной интересуетесь? Думаете, что я похожа на папу? Верно, похожа. А разве должно быть иначе? – она оторвала взгляд от чернеющих пейзажей за овальным оконцем кареты и в упор посмотрела на Зетлинга.
Зетлинг отвел глаза.
– Так и должно быть. Но я не думал, что у вашего папы есть дети. Вы одна?
– Мы вдвоем с папой, больше у нас никого нет.
– А ваша мать? Вы знали ее?
– Нет. Она была скверной женщиной, и папа забрал меня еще в младенчестве. Я жила с воспитательницей, но несколько лет назад, после революции, папа взял меня. С тех пор мы неразлучны.
– Да, вы похожи, – задумчиво произнес Зетлинг.
– А вы не боитесь моего папу? Признайтесь, что чуточку боитесь.
– Если вам это доставит удовольствие, то признаюсь. Но вам, юная леди, мало знаком страх. Думаю, вашего отца боятся многие, но больше всех боится он сам.
– Почему?! – девочка возмутилась.
– Потому что он одинок. А все вокруг враждебны ему, а если служат, то из страха. Страх недолговечное чувство – когда он уходит, возникают ненависть и презрение. Это неизбежно.
– Да, вы правы, – девочка понурила голову. – Вы ему поможете, если он попросит? Папа говорил, что вы его враг, – она подняла глаза и испытующе посмотрела на Зетлинга, – но что вы хороший и благородный человек.
– Никто не может сказать о человеке вернее его врага, – Зетлинг улыбнулся. – Не берите в голову, юная леди. И не выдавайте мне тайн вашего батюшки, он сделает это хитрее вас.
Девочка замолчала и, загрустив, увлеклась мрачной степью за окном и яркими пятнами огней Новочеркасска. Свет ночного города отделял серую равнину от совершенно черного, начавшего накрапывать холодными каплями неба. Луна и звезды не загорелись. В Новочеркасск вслед за сумраком пришли порывистый ветер и непогода.
Ландо проехало по неосвещенным пригородам, причем кучер то и дело громко окликал кого-то, требовал уступить дорогу и разойтись. Из окна не было видно, с кем именно пререкается кучер и кто отвечает ему из темноты, но общая серость тротуаров, шум голосов и повозок выдавали оживленное движение кругом. Не въезжая в освещенный фонарями центр города, экипаж свернул у подножия Крещенского спуска, и Зетлинг через оконце увидел освещенную газовыми фонарями, укрытую кронами тополей и вымощенную камнем улочку. Дома здесь были не велики и не малы, они стояли поодаль, не теснясь. Со дворов экипаж встречал заливистый лай собак.
– Здесь тихо и прилично, – сказала девочка. – Мы живем в том доме справа.
Кучер остановил. Зетлинг вопросительно взглянул на девочку и, увидев в ее глазах подтверждение, вышел из ландо. Тася последовала за ним.
У калитки с фонарем в руке стоял высокий мужчина.
– Хозяин ждет.
Зетлинг и неотступно следующая за ним девочка прошли по двору, обогнули дом и через черный вход, сени и овальную прихожую вошли в гостиную. Внутри был тяжелый и душный воздух.