Степь в крови

Булатов Глеб

Минин и Зетлинг стояли у распахнутых дверей гостиницы «Европа», но, будучи увлечены разговором, не замечали движения, происходившего внутри. Заметив наших героев, распорядитель оставил свой пост и исчез в левом крыле фойе за аркой. Но задержался он там недолго и скоро вернулся в сопровождении юнкера. Юноша этот имел застенчивый вид, был невысок ростом и подслеповато щурил глаза. Подойдя вплотную к беседующим офицерам, он отдал честь и отрекомендовался:

– Юнкер Гаврилов! Штабс-капитан Зетлинг? – спросил юноша, получив

ответ на приветствие.

– Да, это я, – в предчувствии недоброго тихо сказал Зетлинг.

– Я к вам направлен из штаба войск с донесением. Полковник Тишевский, начальник караульной службы… убит.

Над Доном зарделся закат. Облака на краю сизого неба, над стремительно откатывающимися к Москве фронтами, налились кровью. По степи гулял влажный и приятный ветер. Было свежо и красиво. Широкий разлив Дона, зажатый пологими сопками и отвесными кручами оврагов, мерно перекатывался слабой зыбью. Над всей равниной стояли тишина и лень. Дорога была пуста, лишь кое-где, у ближних к городу хуторов, вздымались облачка пыли от лихой казачьей джигитовки.

Зетлинг, Минин, несколько казаков и офицеров стояли на вершине холма. Вниз, к Дону, он срывался каменистым обрывом и плавно переходил в поросшие ивняком болотистые заводи. Солнце светило еще ярко. На земле лежало укутанное в мешковину тело человека. Край ткани был убран так, что запрокинутое набок лицо оставалось открытым. Это был полковник Тишевский.

– Должно, дня два пролежал, – со знанием дела сказал казак с рыжей бородой.

– Да, не больше, – подтвердил другой, старше возрастом, с седеющей головой.

Зетлинг и Минин молчали. Минин неотрывно, без мысли в глазах смотрел на тело полковника. Ротмистра утомили убийства и интриги. Он почти слышал ружейные выстрелы и залпы орудий с фронта. Его тянуло вскочить на коня и во главе эскадрона ринуться в безнадежную атаку, забыться в риске и запахе крови. В тылу ему было неуютно и противно.

Зетлинг глядел вдаль, через реку, где уже смеркалось.

– Как ты думаешь, – не отводя взгляда, произнес Зетлинг, – это дело рук Никанора Ивановича, или же здесь что-то другое?

– Что? – раздраженно бросил Минин. – Думаю, Никанор Иванович, больше некому. Тишевский виделся с Глебовым, нам вставлял палки в колеса, так что вполне возможно, что и дело с посольством не обошлось без его участия. В конце концов, доказательств против Вершинского ровным счетом нет, а здесь все ясно. Что было делать командиру караульной службы штаба в этом месте? Дело здесь нечистое, но уже разрешенное. Все участники этой интрижки: Глебов, комиссар, Тишевский – мертвы. И на наши вопросы никто не даст ответа.

– Так не бывает, чтобы все участники были мертвы. Кто-то обязан победить и выжить, – Зетлинг обернулся к Минину. – Жив полковник Вершинский. И я уверен, что это убийство не обошлось без его деятельного участия. И расправа с Глебовым была неслучайна. Поручик что-то

знал, что-то такое, что нам знать не положено. И убил его Вершинский, в этом нет никаких сомнений! Но Тишевский был командиром Глебова и, очевидно, проник в то, что стало для поручика приговором. Заметь еще, – Зетлинг возбужденно указал на изуродованное лицо полковника, – стиль убийства один. Во всем этом есть особая таинственность или претензии на нее.

– Вспомни, ты что-то говорил о некоем Аваддоне, будто бы он был склонен к эдаким приемам?

– Нет, будь здесь Аваддон, – Зетлинг задумался, – если бы это было дело рук Аваддона, то наверняка и мы бы лежали вот так, как покойный полковник, царствие ему небесное, – Зетлинг перекрестился. – Аваддон не допускал таких вопиющих промахов. Из разговора с Никанором Ивановичем я понял, что их пути разошлись, так что вряд ли…

– Ты не вполне уверен?

– Не вполне, это верно. Последние дни я вновь ощущаю то странное, даже пугающее чувство, которое сопутствовало моему столкновению с Аваддоном несколько лет назад. Будто за спиной постоянно есть чужие пристальные глаза, неотрывно следящие за каждым шагом. Думаю, это нервы.

– В таком случае у нас схожее заболевание.

Зетлинг поднял удивленные глаза на Минина и вынужден был признать, что тот говорит серьезно.

– Оставим это пока. Однажды мне показалось, будто я видел его на улице в проезжающей коляске. Но скорее всего я ошибся. Если Аваддон в Новочеркасске и до сих пор не дал о себе знать, значит, я повторяю свою старую ошибку.

– Какую?

– Мы действуем в его интересах.

– Но ведь он большевик, а Никанор Иванович был его другом?

– У Аваддона нет друзей и политических убеждений. Он не принадлежит партиям и никому не служит по зову души, практически никому. В его глазах все мы и они, – Зетлинг кивнул на север, желая показать, что имеет в виду большевиков, – всего-навсего орудия, которые куют сталь и выбивают искру для грядущих перемен.

– Слишком много мистики.

– Тебе как специалисту по раннему христианству это не должно претить. Аваддон идеалист, в том научном смысле этого слова, что он верит в господство духа над телом, а разума над инстинктами. А когда человеческие дух и разум берут верх над плотью, на свет является мистика, особый мир, вмещающий в себя заплутавшего духовного человека.

Минин проницательно посмотрел на Зетлинга, перевел взгляд на тело Тишевского и задумчиво провел ладонью по подбородку.

– Я слишком очерствел за годы бегства и войны. Но ты прав. Человек, сумевший в одиночку во имя гордыни подавить плоть, – опаснейший враг.

– Если он здесь, нам с ним не тягаться.

– Разве что просто убить?

– Даже этого нельзя сделать без особых оснований. Я обязан ему жизнью, и не только своей, но жизнью Маши… Но будем верить, что все обойдется.