Стигматы
Шрифт:
Вековой ладан въелся в темные камни. Жирный черный дым от разветвленного подсвечника поднимался к своду — темная молитва, летящая на небеса за благословением, — а воск капал на каменные плиты. Две фрейлины его жены шептали новенны статуе Богоматери. Он приказал, чтобы все дамы замка по очереди читали там литании за его сына днем и ночью.
Он отпустил их, велев вернуться после ноны. Когда они ушли, он рухнул на колени на молитвенную скамью. Бронзовое распятие над алтарем, казалось, дрожало в ауре свечей. Он вознес свою мольбу своему жестокому Богу.
«Помоги мне.
Зачем Ты оставляешь
Прошу, Боже, не дай ему умереть. Я сделаю все, что угодно. Оставь мне хоть что-то от нее, одну вещь, которую я люблю. Если Ты действительно там, на своих небесах, услышь меня сейчас и исцели его.
Смотри, он всего лишь мальчик. Если хочешь, забери меня вместо него. Ему еще жить и жить, а я свое пожил, по крайней мере, достаточно, чтобы любить, воевать и иметь свой шанс. У него ничего этого не было. Забери меня вместо него. Я готов умереть; эта печаль, что я чувствую, пронзила меня до самых костей. Вот мое предложение. Забери меня и оставь мальчика».
Свечи мерцали на сквозняке, и холодный камень под коленями проникал в кости. Но он остался и молился. Когда дамы вернулись к ноне, его суставы так затекли, что он не мог толком встать. Но он не нашел ответа, и Бог не заговорил.
XXIX
Он не хотел жениться снова. Никто не мог заменить Алезаис в его постели или в его сердце. Но мужчина, благородного он рода или нет, женится не по любви. Брак — для заключения союзов и рождения сыновей. Должен быть кто-то, кто будет вести хозяйство и отчитывать слуг, когда его нет. У него был долг перед своим именем и перед теми, кто называл его своим сеньором.
Не было сомнений, что его новая жена была не только красива, но и способна. Резные гербы на стенах были свежевыкрашены, а на столах лежали белые скатерти. Жизель настояла, чтобы они приложили некоторые усилия и оставили унылое существование, к которому их привели нынешние обстоятельства, ради визита его двоюродного брата, Этьена. Ему отвели почетное место во главе стола, по правую руку от Филиппа. Жизель сидела слева от него, изображая веселье в длинном платье из малинового шелка, с рукавами такими длинными, что они волочились по земле. Две ее служанки придерживали их, когда она ела.
Прекрасная жена. Он просто не мог ее видеть, и в этом не было ее вины.
Этьен выбрал кусочек из рагу и переложил его на свою тарелку, капнув подливкой на полированный дубовый стол.
— Ты не присоединишься к походу Папы против графа Тулузского?
— Я заслужил свое отдохновение на небесах, Этьен. Я провел год в Утремере ради Бога и Иерусалима. К тому же, я не понимаю, как один христианский сеньор может идти против другого христианского сеньора и называть это святым делом. Хотя, уверен, какой-нибудь церковник смог бы мне это объяснить.
— Папа говорит, что граф укрывал еретиков.
— Если граф Раймунд сожжет каждого еретика в южных землях, у него не останется подданных.
— Я думал явить свое благочестие иным способом. Паломничество в данный момент может быть мудрым шагом.
— Босиком и во власянице?
— Я больше думал о справном коне и послушных шлюхах. Говорят, на женщин в Леоне стоит посмотреть. — Слуги принесли вина, мальчишка пролил больше доброго рейнского на стол, чем налил в их чаши. Этьен наклонился вперед и сказал шепотом, чтобы Жизель не услышала за общим шумом: — Кстати о таких делах, кузен, кто греет твою постель в эти дни? Не жена, если верить слухам.
— Я забочусь о ней, как могу.
— В чем дело? Она достаточно красива. У тебя есть любовница? — Филипп покачал головой. — Ты никогда не был таким угрюмым, Филипп. Когда мы были оруженосцами, ты был весьма похотлив.
— Человек может измениться.
— Ты не можешь вечно оплакивать Алезаис. Она, может, и была приятной женой, но женщина — это всего лишь женщина. Их все время делают новых.
Филипп завидовал своему кузену и жалел его. Турнир, кувыркание в сене со служанкой и хороший ужин — и он счастлив. «Может, дело во мне. Я слишком много думаю, слишком много чувствую». Алезаис, бывало, поддразнивала его из-за этого, а потом говорила, что именно за это она его больше всего и любит. Вмешалась Жизель.
— Что вы тут замышляете?
— Я спрашивал твоего мужа, как поживает маленький Рено.
— Боюсь, он с каждым днем слабеет, — сказала она.
— Мне жаль это слышать. Дети слишком смертны. Вот почему нам нужно их много.
Сам Этьен потерял двух сыновей, прежде чем их отняли от груди. Но он последовал собственному совету и народил еще двоих. Это было разумно. Он знал свой долг перед семьей, перед своими землями.
Жизель отвлеклась на менестреля и захлопала и закричала вместе с остальными, когда тот запел.
— Зачем ты на ней женился? — прошептал Этьен.
— Она на нее похожа, — сказал он.
— Ты женился на второй жене, чтобы она напоминала тебе о первой? Худшей причины для женитьбы я еще не слышал. — Управители Филиппа принесли из кухни жареного лебедя. Он был искусно прикреплен к задней части свиньи. Это вызвало взрывы смеха и аплодисменты гостей. Филипп выбрал лучшие куски пальцами и положил их на тарелку Этьена.
Этьен наклонился ближе.
— Не мое дело вмешиваться в твои дела, но я надеюсь, ты остерегаешься родни Жизели. Ее братья бедны и жадны. У ее отца было слишком много сыновей и слишком мало земли. Они не желают тебе добра.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что они будут только рады, если ты умрешь без наследника. Так что тебе следует позаботиться о том, чтобы они были разочарованы.
После того как ужин закончился и все гости были пьяны или храпели, столы отодвинули к стене и привели труверов и менестрелей, чтобы дамы и молодые оруженосцы могли потанцевать. Филипп оставил своего оруженосца Рено за распорядителя празднеств, и когда Этьен ускользнул с одной из фрейлин Жизели, он поднялся наверх, чтобы посидеть с сыном и подержать его за руку.