Стигматы
Шрифт:
XXX
И вот: лекарь, в капюшоне и биретте, стоит в углу комнаты и изучает мочу своего пациента, которую он взбалтывает в деревянной миске. Он нюхает ее, а затем опускает палец, чтобы попробовать на вкус.
— Она слегка вяжущая и темного цвета. Завтра я снова пущу ему кровь.
— Почему не сейчас? — спросил Филипп.
— Он родился под знаком Козерога, а по моим расчетам, сегодня день неудачный ни для кровопускания, ни для очищения.
— Вы и кровь пускали, и очищали, а ему все хуже.
— Я учился в Париже. Лучше меня вы не найдете.
— А я думаю, пора попробовать мне. Убирайтесь. И не возвращайтесь.
— Это Божья кара, — сказала Жизель. — Ты отказался от призыва Папы к оружию. Теперь расплачиваешься.
— Ради всего святого, — пробормотал он. Он попросил еще немного горячей воды для своей ванны, но она не позволила служанке этого сделать; очевидно, не доверяла ей. Было бы, наверное, приятнее, если бы она налила кипяток в ванну, а не вылила все ведро ему на спину. Услышав его рев от боли, она, казалось, лишь больше разозлилась.
— Что за человек отказывается сражаться за Бога?
— Воевать за Рим — не всегда то же самое, что сражаться за Бога.
— Это кощунство!
— Они натравливают христианина на христианина.
— Альбигойцы — не христиане! Еретики, все до одного. Если бы ты носил крест, ты бы получил отпущение всех своих грехов, а их, по моим подсчетам, немало. И верное место на небесах! Разве это не стоит того, чтобы сражаться? Вместо этого твой сын болен, и все потому, что ты не хочешь воевать.
— Я никогда не уклонялся от боя, если на то была справедливая причина. И я носил крест в Святой земле ради Папы целый год, так что мне странно слышать от тебя такие речи. Почему Бог должен наказывать меня сейчас?
— А что, если бы один из твоих слуг ожидал, что ты будешь кормить его всю жизнь за то, что он однажды оседлал твою лошадь? Ты ведь ездишь каждый день.
— Обещание рая было за один крестовый поход против сарацин, а не за то, чтобы сражаться со всем христианским миром до конца жизни!
Он откинул голову на край деревянной ванны и сделал успокаивающий вдох. Аромат сушеных лепестков роз, которыми была надушена вода, успокоил его истрепанные нервы. Но ненадолго. Второе ведро воды вылилось ему на голову. Слава Богу, это было холодным, а не кипятком.
— Кровь Господня, женщина!
— Если тебе нет дела до своей души или до Папы, мог бы хотя бы подумать о том, чтобы привезти немного серебра и расплатиться с долгами.
— Долгами, которые накопились в прошлый раз, когда я сражался за Папу! Ересь — дело Церкви, а не мое. Раймунд Тулузский, может, и закоренелый лжец, но он не поклоняется Дьяволу и он шурин короля Англии. Как война против такого человека может быть священной? — Он высунул ноги из ванны. Здесь покоя не найти. Жизель не спешила подавать ему полотенце, чтобы вытереться.
— На что ты уставилась?
— Напоминаю себе, как это выглядело.
Филипп быстро оделся. Стеганая туника
— Он заболел еще до того, как Папа объявил этот поход.
— Бог знал, что ты сделаешь.
— У тебя на все есть ответ.
Жизель стояла у окна, уперев руки в бока. Он закрыл глаза, представил рядом Алезаис, попытался вызвать в памяти то утешение, которое она когда-то давала ему в беде.
— С каждым днем ему все хуже, — пробормотал он. — Я видел, как он на моих глазах иссох до скелета. На Богоявление он был обычным мальчишкой, гонялся за собаками по залу и ел больше епископа. Теперь… если бы не медвежьи шкуры на нем, клянусь, он бы улетел. Он ничего не может удержать в себе. Я каждый день стучусь в небесные врата, моля о чуде, но не получаю ответа.
— Он умирает, муж. Все, кроме тебя, это знают.
— Он не умрет!
— Такова воля Божья.
— Тогда Богу придется передумать, потому что я не позволю ему умереть!
Жизель скрестила руки на груди.
— Ты ничего не можешь с этим поделать. — Что это? Злорадство?
— Он не умрет! — повторил он и вылетел из комнаты. В большом зале внизу слышали крики, и когда он спустился по лестнице, все слуги бросились прочь с его пути.
XXXI
Филипп пронесся через двор, крича, чтобы кто-нибудь привел его коня. Когда он добрался до конюшни, мальчишка, дремавший на соломе, вскочил, но Филипп толкнул его обратно.
— Не трудись, парень, я сам.
Лейла, его шестилетняя арабская кобыла, навострила уши при его приближении. Она была статной, с высоким ходом, каштановая с белым хвостом и белой гривой, с белыми пятнами на передних ногах. Он снял с жерди потник, взял уздечку и верховое седло.
Конюх крутился рядом.
— Просто не путайся под ногами, — сказал ему Филипп.
Он вылетел из ворот, гнал ее на полном скаку больше лье. Вместо того чтобы пересечь брод, он слепо направился в лес, промчавшись по мелководью и выскочив на берег, на луг, поросший лютиками. Бока Лейлы тяжело вздымались, пена пота выступила вокруг уздечки.
Он отпустил поводья и соскочил с седла. Поднял лицо к небу и потряс кулаком.
— Будь ты проклят, Бог! Будь ты проклят!
Он закрыл глаза и ждал, когда Бог поразит его. Ничего. Угорь плеснул на мелководье; комар, привлеченный его потом, зажужжал у лица. Он слышал, как Лейла щиплет траву, а затем медленно подходит к воде.
Скворцы и коноплянки в соснах, ошеломленные до молчания, вернулись в кусты, чтобы суетиться и щебетать.
А потом — что-то еще, треск ветки, шорох папоротника. Лейла тихонько и тревожно заржала. Филипп огляделся. Белка с орехом в зубах промчалась через луг.