Стигматы

Фалконер Колин

Его воины пили эль у догорающего огня в большом зале; несколько собак обнюхивали тростник в поисках остатков ужина. Некоторые из мужчин уже спали на полу. Он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на одного из конюхов, свернувшегося под своим плащом с одной из прачек, его голова покоилась у нее на груди. «Я бы поменялся с тобой местами, если хочешь, — твое место на мою теплую постель и холодную любовь».

Он поднялся по узким каменным ступеням в свою спальню на вершине донжона. Он представлял, как ему сильно завидуют,

ведь у сеньора и его жены было то, чего были лишены все остальные: они могли спать, любить и мыться, не будучи увиденными или услышанными.

Сегодня он просто хотел спать.

Лунный свет падал на кровать из окна. Судя по дыханию Жизели, она спала, слава Богу. Он нащупал кровать. Его кровать! Одна из величайших роскошей привилегии: перина, набитая пухом подушка. Последние три ночи он урывками дремал в жестком деревянном кресле у постели сына.

Занавеска защищала от сквозняков. Он отдернул ее и нащупал деревянную жердь, на которой висела их одежда, подальше от крыс и мышей, повесил на нее свои штаны и тунику, затем сложил рубаху и положил под подушку. Давно он не ложился спать без одежды. Он откинул льняную простыню.

Внезапно она села.

— Что ж. Чужой мужчина в моей постели.

— Не жди многого. Я слишком измучен, чтобы даже говорить.

Когда он откинулся на подушку, она перекинула через него ногу, так что ее грудь оказалась на уровне его лица. И грудь была прекрасна, упругая, цвета слоновой кости в серебряном лунном свете. Если бы он любил ее, не имело бы значения, прошел ли он только что сто миль по пустыне.

— Позволь мне утешить тебя, — сказала она, наклонилась и обхватила его рукой.

— Я неутешен.

— Я могу родить тебе другого сына.

Она действительно это сказала? Он устал; возможно, ему лишь почудилось. Но разве не для этого нужен брак? Дети, политика, деньги; особенно дети. Для мужчины благородного происхождения иметь жену и производить наследников — это просто хорошее хозяйствование, это не должно иметь ничего общего с любовью. «Наследник земель никогда не бывает сам себе хозяином», — говорил ему отец.

И все же что-то в нем бунтовало. Потерял сына — сделай другого; потерял жену — женись на другой. Он пошел на все необходимые компромиссы с жизнью, и теперь презирал себя за них.

— Мой сын умирает, женщина, — прошептал он и оттолкнул ее. Через некоторое время он почувствовал, что она плачет, хотя была слишком горда, чтобы рыдать вслух. «А ты что думал, Филипп, что сможешь отвергнуть ее, и ей будет все равно? Женаты год, а ты спал с ней всего дважды. Неужели она и вправду такая мегера, или это ты ее такой сделал?» Он встал с кровати, оставил перину и набитую пухом подушку, и оделся. Затем спустился вниз, чтобы спать в деревянном кресле и слушать, как его сын хнычет во сне.

*

Старая Маргарита сидела на пальфрее, словно на краю обрыва. Слуги наблюдали из окон; конюхи стояли вокруг, уставившись.

Что ж, он знал, что это вызовет разговоры. Мало того, что они сплетничали о его отношениях с женой, вернее, об их отсутствии, так теперь он еще и привел в замок колдунью.

Чем это кончится?

— Спасибо, что пришли, — сказал он.

— У меня не было выбора, когда явились эти головорезы, — сказала она, указывая на Рено и его оруженосца.

— Эти люди не причинят вам вреда. Они выглядят устрашающе, но вы бы одолели их обоих в честном бою.

Мужчины, слонявшиеся у ворот, рассмеялись. При всем своем полубезумии сеньор, по крайней мере, не утратил чувства юмора.

Он помог ей слезть с лошади и провел внутрь донжона. Спальня его сына находилась прямо под большим залом. Он не спал, большие голубые глаза еще глубже запали, синие вены проступали на коже, ставшей ужасно серого цвета. На черепе не осталось плоти. «Таким он будет, когда умрет, — подумал Филипп. — Только больше не будет моргать».

Старуха опустилась на колени у его кровати и положила руку ему на лоб, но нежно, как мать. Он догадался, что сын хотел спросить ее имя и кто она, но у него не было сил.

— Бедное дитя, — сказала Маргарита.

— Прошу, — сказал Филипп. — Сделайте что-нибудь.

— Вы дали ему настой?

— Дал. Но он не смог его удержать.

— Что-то съедает его изнутри. Я же говорила вам, на каждого, кого я вылечиваю, приходится другой, кто умирает. Я могу исцелить то, что можно исцелить. Я не умею творить чудеса.

— Должно быть что-то. Я отдам все, что у меня есть, чтобы спасти его, только скажите, что делать.

Старуха помедлила.

— Вы это серьезно?

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— Что ж, тогда есть один способ. Я слышала от путешественников о женщине на юге, которая творит чудеса. Может, это просто слухи, я сама ее никогда не видела. И шансы, что вы ее найдете, что сможете даже привезти ее сюда…

— Где она живет? Я ее найду.

— Она живет в Альбигойских землях. В деревне Сен-Ибар, в графстве Фуа. Люди говорят о ней, что она может даже воскрешать мертвых. Она — ваша единственная надежда, ибо ничто, кроме чуда, не спасет вашего сына, сеньор.

— Скажите мне ее имя, — сказал Филипп.

— Ее зовут Фабриция Беренжер. Она дочь каменотеса.

— Спасибо, — сказал Филипп.

XXXIV

Воздух в большом зале был едким, потому что в огне было слишком много сырых дров. Столы на козлах были составлены у стены, готовые к ужину. Несколько его сержантов слонялись без дела, играя в кости; охотничьи собаки скулили и ворчали на соломе, дремали, потягивались, играли. Он взглянул на геральдические щиты над большими дверьми — символы его гордого бургундского происхождения и источник его привилегий и его цепей.