Твоя... Ваша... Навеки
Шрифт:
Мне кажется, я должна была бы плакать навзрыд, биться в истерике, валяться в ногах Эвана, вымаливая прощение, но глаза остаются сухими, мне приходится стискивать пояс халата, рискуя разодрать тонкий шелк на клочки, лишь бы не дать вырваться гневу.
Я зла. Слушаю, как брат выговаривает мне тоном тихим, угрожающим, вижу, с каким презрением, отчуждением смотрит он на меня, словно
я предала его и все, во что он верил, нанесла исподтишка удар в спину, продала его конкурентам и обратила его жизнь в горстку пыли на дороге, а не всего лишь затащила в свою постель третьего по счету инкуба.
— Можешь использовать и играться со своими инкубами, но Финиса…
— Финису нет до меня никакого дела, — перебиваю я, почти не скрывая клокочущей внутри ярости, непонимания, обиды на всех, кто окружает
— Что ж, тогда считай, что любые устные договоренности, касающиеся вашей помолвки, расторгнуты, — цедит Эван.
— Прекрасно! Пусть проваливает хоть за горы, хоть за море, хоть к Оулу в объятия, и ты вместе с ним, если все, что тебя волнует, это внешние приличия и твой дорогой Финис! — огрызаюсь я.
Бросаюсь в свою спальню и с грохотом захлопываю за собой дверь.
Глава 15
Время до вечера тянется медленно. Безумно, удушающе медленно. Мы с Эваном не разговариваем друг с другом и избегаем сталкиваться в коридорах и иных помещениях. Злость моя немного утихает — впрочем, не настолько, чтобы раскаяться в содеянном и сказанном и попросить прощения, — уступает место прежним тревогам. Я не знаю, чего ждать от бала, я даже не уверена, что после всего произошедшего нужно туда идти.
Странная одежда, поведение и признание Байрона в воскресенье, подчеркнутое молчание Арсенио, замечания Клеона подтверждали, что все все знали, наши с Клеоном тайные встречи ни для кого уже не секрет. Так к чему объявление о помолвке, суета, попытки сохранить видимость приличий? Какая разница, один жених у меня будет или двое и кто им станет?
К вечеру возвращается Дороти, помогает мне с подготовкой к балу. Эван, знаю, тоже собирается, хотя и поедет отдельно. Тесса все еще на работе, и я не без раздражения думаю, как удобно, привольно живется моему брату. Надел родовое ожерелье на шею посторонней девушке, спит с нею под одной крышей и хорошо хоть, в разных постелях, ничего ей не обещает, никакой определенности, никакого будущего и не слышит в ответ ни единого слова нарекания. Наверняка соседи сплетничают потихоньку, обсуждают не только меня, но и загадочную рыжеволосую девицу, ни с того, ни с сего появившуюся в нашем доме, обсасывают выдуманные подробности, строят предположения, однако не следят за ней и Эваном, не высматривают, что да как они делают, и уж тем паче не сообщают о том мне. Брат знай себе отмахивается от моих закономерных вопросов, словно я не о паре его говорю, но предлагаю обсудить такую скучную, неинтересную мужчине вещь как меню ужина, а Тесса, похоже, и вовсе не до конца понимает, что происходит.
Арсенио и Байрон, к немалому моему удивлению, приезжают к назначенному часу. Эван не собирается выходить ни к ним, ни даже ко мне, поэтому я не приглашаю инкубов в дом, но сама покидаю его, так и не сказав брату ни слова. Оба инкуба, одетые в черные костюмы-домино, однако пока без масок, ожидают подле мобиля Арсенио, улыбаются мне, когда я выскальзываю за створку в воротах, окидывают оценивающими взорами мое платье. Я улыбаюсь в ответ, стараясь не думать, что выбирала наряд этот с Клеоном.
Что изменяла им с Клеоном.
Что Байрон наверняка видел нас вместе.
Инкубы делают шаг мне навстречу, Арсенио целует меня в уголок губ, продолжает улыбаться, но я замечаю некоторую неестественность, натянутость улыбки этой. Байрон более искренен, обнимает меня за талию, привлекает к себе и поцелуй его глубже, настойчивее. Он кружит голову и поднимает волну запоздалой вины, неожиданно острого осознания, как жестоко, недостойно поступила я с обоими. Они любят меня, готовы оставить ради меня Лилат и нынешние свои жизни, быть семьей по-настоящему, не размениваясь на кратковременную интрижку, на один лишь секс ради получения питательной энергии от девственницы, а что предлагаю я в ответ?
Обман.
Предательство.
И разочарование.
— Все хорошо? — отстранившись, спрашивает Байрон шепотом.
Получается лишь кивнуть.
Ложь.
— Тогда поехали.
Подчиняясь жестам Байрона, мягким, аккуратным, я занимаю заднее сиденье — хотя прежде всегда ездила на переднем пассажирском. Арсенио порою посматривает на нас через зеркало заднего вида, наблюдает, как Байрон снова обнимает меня, прижимает к себе, будто стараясь обозначить свою позицию, продемонстрировать наглядно другу принятое решение. Мне неловко и от напряженного, давящего молчания Арсенио, и от осторожного, деликатного внимания Байрона. Волчица мечется, она лучше меня видит переменившуюся расстановку сил, ей и страшно, и хочется загрызть человека за его глупость. Как я могла быть столь безрассудна, столь легкомысленна, чтобы рисковать тем, что обрела недавно, всем хорошим, светлым, драгоценным, что появилось вдруг в моей жизни, ради мимолетных удовольствий, ради наполовину наведенной страсти? Я ведь уже не чаяла встретить любовь, сильную, взаимную, не надеялась выйти замуж за мужчину, к которому буду чувствовать что-то еще, кроме уважения и сдержанного партнерского участия. И пускай их двое, но разве количество любящих меня мужчин дозволяло мне так легко, быстро и охотно предавать их доверие, их чувства ко мне?
Нет.
Однако даже сейчас, прижимаясь к теплому боку Байрона, снедаемая болью, виной и отчаянием, я не нахожу слов для признания.
По дороге Байрон невозмутимо расспрашивает меня о том, как прошел мой день — и к щекам сначала приливает краска, а затем накрывает ледяным ужасом, — и, не дождавшись от меня ответа, рассказывает, что продал свой мобиль. Он шутит, говорит о чем-то еще, поглаживает мои пальцы, затянутые в черную перчатку.
Арсенио молчит, лишь изредка поддакивает или издает какой-то невнятный звук, из тех, что можно принять равно и за согласие с мнением собеседника, и за отрицание.
Дворец собрания встречает слепящим сиянием огней, пестрой россыпью масок и тяжелой, удушающей волной чужих запахов. Я давно уже привыкла отсекать, отбрасывать все посторонние запахи, не обращать на них внимание так же, как не замечают этой части мира люди, не суть важно, нахожусь ли я на улице, в магазине или в переполненном бальном зале. Однако сегодня мне кажется, будто запахов этих чересчур много, естественных и искусственных, исходящих от тел, одежды, цветов и блюд, сплетающихся в какую-то дикую, невообразимую какофонию. Она оглушает и отбивает нюх, от нее кружится голова и мне приходится вцепиться в руку Байрона, чтобы не упасть на первых порах, пока не удается принюхаться более-менее, притерпеться. Переступив порог просторного бального зала, Арсенио разительно меняется, он улыбается широкой, отработанной светской улыбкой, кивает знакомым, здоровается и справляется о делах — по меньшей мере треть присутствующих не обманешь маской и причудливым нарядом, кто-то, подобно оборотням, ориентируется по запаху, кто-то по ауре и энергетическим токам, кто-то попросту слишком хорошо знает друг друга. Мы совершаем традиционный променад по залу, отдавая дань уважения, которого никто из нас не испытывает, и следуя правилам, до которых нам нет дела. Мы болтаем о пустяках с людьми и нелюдьми, вымученно, через силу улыбаемся, терпим жадные оценивающие взгляды, игнорируем шепотки, возникающие неизменно, едва мы поворачиваемся спиной к собеседникам, мы снова и снова исполняем заученный, заезженный ритуал обязательной демонстрации себя обществу, обязательного подчеркивания, что вот они мы, опять вместе, не побоявшиеся появиться втроем даже на мероприятии столь высокого уровня, как ежегодный бал-маскарад Верховного собрания. Мы не говорим между собой, но показываем, как мы счастливы, что у нас все замечательно, лучше и быть не может, что мы всем довольны и ничто в целом свете нас не волнует.
Байрон предлагает мне шампанского, но я делаю глоток и возвращаю бокал. Напиток на вкус горький, словно лекарственная настойка, от одного его ощущения на языке к горлу подкатывает тошнота.
— Ты уверена, что все хорошо? — настороженно вопрошает Байрон, бросив обеспокоенный взгляд сначала на меня, затем на Арсенио.
— Да, — я киваю, подозревая, что черный бархат полумаски лишь усиливает нездоровую бледность моего лица, хотя я никогда не страдала той изысканной белизной кожи, что почиталась за достоинство истинной леди.