Зеленая
Шрифт:
— Будь осторожна, госпожа Зелёная, — сказал он. — Если ты не вернешься, то не сможешь истребовать свое вознаграждение в городском казначействе.
Не пытаясь понять смысл его последних слов, я церемонно поклонилась:
— Я тоже буду скучать, господин Наст!
Я попросила не провожать меня, тем более что отыскать выход оказалось не так сложно. Перед тем как выйти на улицу, я снова закрыла лицо покрывалом. На той стороне улицы меня ждал Септио, одетый простым рабочим. Он ел жареную рыбу из бумажного кулька. Несмотря на свою раздраженность, ему я обрадовалась и поспешила узнать,
Дружно поедая рыбу, мы не спеша двигались в сторону постоялого двора. Нам нужно было найти улицу с интересным названием: Пивные Ноги. Мне понравилось далеко не все из того, что поведал Септио.
— Я впустил в наш храм огромного, хищного пардайна. — Септио сунул себе в рот большой кусок рыбы и проглотил не жуя. — Хотя обычно мы не пускаем к себе посторонних, потому что нам есть что скрывать, я не очень беспокоился.
— Болван! — тихо ответила я. — Зато я беспокоилась, и очень! Ты заметил костяшки у него на груди?
— Он сам мне рассказал. Костяшки священников. — Септио расплылся в улыбке. Хотя мой новый друг и был священником, он во многом остался совсем мальчишкой. — Хотелось бы мне хоть одним глазком взглянуть, как он попробует напасть на наших!
— А он пробовал?
— Нет. Зато он посмотрел в большой магический бассейн, и там появился лес… — Септио перестал улыбаться. — Никогда не видел, чтобы у чужака получалось такое. Многие священники не могут вызвать нужной картины.
— Подумаешь, большое дело! Ведь ваш бассейн заполнен ртутью?
— М-м-м… да. — Он как будто удивился, что я разгадала их секрет.
— А что Танцовщица?
— После того как я унес ее от бога, я поместил ее в Зал Масок. Там не очень уютно, зато Танцовщица защищена от… скажем так, разных причуд божества. Посоветоваться с ней я не мог — в ее состоянии ей трудно было отвечать.
— Почему меня к ней не пустили?
— Я же сказал, там не очень уютно.
Руки у меня задрожали.
— Зато Чистильщика ты в свой храм впустил!
— Он — выразитель боевого духа своего народа. Кроме того, Чистильщик — не человек. Безглазые лица на него не подействуют… И даже если он испытает тревогу, он скоро стряхнет ее с себя, как чирок стряхивает воду.
Безглазые лица?!
— В каком она состоянии?
— Ее жизни сейчас ничто не угрожает, хотя Чистильщик считает, что ближайшие недели ей лучше полежать. Гораздо больше он обеспокоен состоянием ее души. В ответ на мой вопрос он велел мне представить человека, чей дух разорван на куски и разбросан в разные стороны. Позже к храму пришел Трактирщик. Он привел с собой целителя и еще нескольких пардайнов. Мне показалось, они были настроены довольно воинственно. После того как раны у Танцовщицы затянулись, она, по обычаю своего народа, омыла их.
Я остановилась; мы почти пришли — запахло конюшней.
— Я хочу увидеть ее до того, как мы отправимся в путь!
— Отец Примус запретил.
Я тут же ощетинилась:
— Он мне не начальник!
— Конечно, — согласился Септио. — Отец Примус распустил слух, что Танцовщицу приказал охранять Временный совет.
Его слова мне совсем не понравились, но я не представляла, как обойти
Я пыталась убедить себя в том, что так и должно быть, но у меня не очень получалось. Что-то не так. Правда, я не знала, отчего мне не по себе. Иначе я тотчас вернулась бы к советникам и потребовала, чтобы мне позволили увидеть Танцовщицу.
Теперь я жалею, что вовремя не прислушалась к своему внутреннему голосу. Просто тогда я еще не умела отличать друзей от врагов. Мы с Септио зашли на постоялый двор, где нам вывели лошадей. Так я впервые в жизни отправилась на верховую прогулку.
Тот, кто решил, что лошадь — средство передвижения, должно быть, был безногим. Хотя на Гранатовом дворе меня знакомили с лошадьми, я умела взнуздать лошадь и даже сесть верхом на спокойную, вышколенную кобылу, я, можно сказать, ни разу в жизни не ездила верхом. Не называть же прогулкой поездку по маленькому дворику!
И совсем другое дело — пытаться управлять костлявой, злобной клячей, страдающей несварением желудка. Моя кобыла обожала резко опускать голову всякий раз, как дорога шла под гору. Я нервничала в высоком седле. Лошадь меня не слушалась и шла, как ей заблагорассудится. Я отбила себе зад о жесткое седло — не помогли и прочные кожаные штаны, которые мне дали на конюшне. У меня разболелись такие мышцы, о существовании которых я и не подозревала.
В первый день мы скакали до самого вечера. Увидев, как я мешком свалилась на землю и ковыляю, широко расставив ноги, Септио расхохотался.
— У меня и то все дрожит после скачки по неровной местности, — сказал он с ухмылкой, — а ты словно заболела виттовой пляской!
— Вот погоди, доберусь я до тебя! — огрызнулась я.
Нисколько не испугавшись, Септио расстелил на траве одеяло и придавил его несколькими камнями.
— Полежи отдохни, а я пока расседлаю лошадей.
Я не стала спорить. Огромное облегчение — знать, что тебе какое-то время не придется принимать вертикальное положение. Септио занимался лошадьми. Однажды он развернул мою клячу ко мне головой, та посмотрела на меня и заржала. Проклятая кобыла смеялась надо мной! К боли я привыкла и знала, что скоро все пройдет, — чего нельзя было сказать об идущем от меня запахе.
Нет, лошади не для меня! Передвигаться я предпочитаю на своих двоих — или, на худой конец, на корабле!
Септио ловко снял переметные сумки, которые нам собрали на постоялом дворе. Затем расседлал лошадей, напоил их, расчесал им гривы и стреножил в густой траве на опушке рощицы, где мы остановились на ночлег. Невдалеке журчал ручеек; вот почему на холме, поросшем жестким кустарником и колючками, появилась роща.
Я лежала, а Септио устраивал лагерь и разводил костер. Сложив в кучку щепки и сучья, он достал из своего мешка небольшой сверток и посыпал хворост каким-то порошком. Едва он поднес к хворосту серную спичку, вспыхнуло пламя.