Зеленая
Шрифт:
— Что там у тебя?
— Примерно такую смесь насыпают в пистолеты, — ответил Септио. — И в праздничные хлопушки. Может отсыреть и тогда не загорается, зато в сухую погоду — просто чудо.
— Никогда не видела, чтобы путешественники носили с собой такой порошок!
— Его берут в дорогу немногие, — улыбнулся Септио. — В основном служители культа. Кстати, порошком можно не только разжигать костер.
Когда пламя разгорелось, Септио развязал переметные сумки. Я не вмешивалась до тех пор, пока он
С громким стоном я села и объявила:
— Готовить буду я.
— Готовят не только женщины, — ответил он, придирчиво оглядывая единственную небольшую кастрюльку.
— Болван, я люблю и умею готовить! Давай поделим обязанности. Ты ухаживаешь за нашими ужасными лошадьми, я готовлю ужин. Каждый делает что умеет.
Септио кивнул.
Нарезая сорванный на берегу ручья дикий лук, я размышляла о том, что мой спутник — славный малый. Он не старается переложить ответственность на других.
— Скажи-ка… что ты имел в виду, когда говорил, что жертва принята? — Мне не очень хотелось вспоминать все, что я видела в храме Чернокрова, и все же не спросить я не могла.
— Бывает, мужчина или мальчик тяжело заболевает или страдает от ран… — медленно, задумчиво заговорил Септио. — Мучается от страшной боли, а целители из храма Каддиса не способны облегчить страдания ничем, кроме мака… Тогда родственники приносят страдальцев в Алгефисический храм.
— Чтобы избавить их от боли?
— Чтобы избавить их от боли. Принесенный в жертву не страдает, не растрачивает понапрасну телесные и душевные силы. Иногда все заканчивается хорошо. — Тщательно подбирая слова, Септио рассеянно ворошил хворост в костре. — Я уже говорил тебе, что боль — часть жизни. Бог вроде Чернокрова охраняет много проходов… и от тех, кто ему поклоняется, и от тех, кто делает вид, будто его не существует. И даже от тех, кто никогда не слыхал о нем.
— Значит, больной терпит страдания на жертвеннике?
— Он страдает до того, как приходит бог. Чернокров избавляет больного от мук и забирает его себе. А бывает… — он бросил на меня долгий жалобный взгляд, — Чернокров забирает только боль, а самого больного не трогает.
По спине у меня пробежал холодок; вокруг нас сгущались сумерки.
— И что происходит с ними потом?
— Они остаются в храме и служат Чернокрову.
Вот оно что! Значит, алтарь Чернокрова подобен двери… Костяной двери в храме богини Лилии, только пройти через нее гораздо труднее.
— Так же было и с тобой? — тихо спросила я, и сердце заболело от жалости к нему.
— Да.
— Ты помнишь своих родных?
— Почти нет. Одни помнят больше, другие меньше, — вздохнул Септио. — У тех, кто страдал от воспаления в крови или мозгу, прошлое стирается. Если же больной страдал от раковой болезни кишок, он помнит
— А как же остальные, те, кого принимает бог? — Мне страшно было даже подумать об участи несчастных. — Как печально для них!
— Нет, нет, ты все неправильно понимаешь. Знаешь, кто такие священники Чернокрова? И отец Примус, и Терцио, и все мы? — как-то уныло спросил Септио. — Все мы — отвергнутые жертвы. Мы служим Чернокрову при жизни, потому что он не захотел сделать нас частью своей сущности. И всю жизнь каждый из нас мечтает воссоединиться с богом.
Его слова показались мне жалкими и неубедительными. Жертва винит себя за то, что ее боль оказалась недостаточной!
— Что происходит с больными женщинами и девочками?
— Н-не знаю, — тихо ответил Септио. — Наверное, они умирают в мучениях.
Я замолчала и отвернулась. Меня мутило от нашего разговора. Уж очень он затянулся.
Наш путь лежал к перевалу Эйриджин. Мы решили ехать не по оживленной Ячменной дороге, идущей вдоль берега Зеленой реки, а по безлюдной горной тропе. Чем выше мы забирались, тем меньше растительности видела я вокруг; из занятий на Гранатовом дворе я помнила, что в таких местах зима, как правило, очень суровая. По пути мы увидели лишь несколько крестьянских усадеб — издали они казались давно покинутыми, брошенными.
— Не хочу проталкиваться сквозь толпу беженцев, — заметил Септио.
Я угрюмо смотрела на свою клячу. Ужасно не хотелось снова на нее садиться. Но не сидеть же до конца дней на берегу ручья!
— Какие еще беженцы? По-моему, в Медные Холмы еще не бегут толпы отчаявшихся людей!
— Если Чойбалсан в самом деле разрушил храм Воздуха, скоро в Медные Холмы хлынут толпы крестьян.
— Если только разбойник не переманил их на свою сторону и не угощает сейчас чаем и пирогами. — Медные Холмы полнились слухами, которые казались мне тенями мыслей.
— Я все же считаю, что нам повезло. Нам велено идти по его следу, а не брести против течения!
— В вашем храме не учат риторике? — Лукаво улыбнувшись, я взлетела в седло. Точнее, попыталась взлететь, так как моя кобыла в самый нужный миг взбрыкнула, и я мешком полетела на землю.
На сей раз она определенно заржала надо мной.
— Я подставлю тебе руки и подержу ее за повод, — предложил Септио. — Постарайся показать ей свою власть!
Хотя мне хотелось огрызнуться на него за то, что он так снисходительно со мной обращается, я смирила гордыню. Пока Септио ловил мою кобылу, я пыталась взглядом внушить ей все, что я о ней думаю. Я решила: как только окажусь в седле, там и останусь целый день. Правда, вскоре я пожалела о том, что утром выпила много чаю.