Зеленая
Шрифт:
— Чойбалсан, предводитель разбойников!
Хотя я была связана по рукам и ногам, кости черепа у меня по-прежнему были крепкими. Зарычав, я бросилась к нему, пытаясь боднуть его в лицо. Поняв, что его эффектный выход провалился, Федеро живо вскочил и поставил мне подножку. Я упала лицом вниз, ударившись лбом о его маленький трон. Ударилась я так сильно, что перед глазами снова засверкали молнии.
С трудом я перевернулась на спину; Федеро проревел что-то невнятное. Хотя в глазах у меня двоилось, я успела разглядеть, как Септио бросился к Федеро. Предатель
Федеро захохотал.
Рассвирепев, я согнулась почти пополам и ударила его ногой, сбив на пол. Из-за того что ноги у меня были связаны, удар получился слабым. Будь у меня более ясная голова, я бы прокляла всех когда-либо рожденных богов. Лежа на рваном ковре, я хватала ртом воздух. Септио, шатаясь, подошел к Федеро и склонился над ним.
Предводитель разбойников занес нож; мой юный любовник упал. Удар пришелся Септио в живот. Федеро нанес ему смертельную рану. В таких случаях смерть часто приходит не сразу; раненые переносят страшные мучения. Иногда несчастные страдают несколько дней от страшного жжения и боли, а окружающие — от непереносимого смрада.
Федеро вскочил. Вытер лезвие от крови и желчи, протер себе руку и полу жилета. Септио вырвало.
Федеро склонился надо мной и сказал:
— Он ничтожество! Не то что ты. Я позволю тебе смотреть, как он умирает. — Он погладил меня по голове. — Никуда не уходи! Я скоро вернусь. У тебя, милочка Изумруд, есть кое-что, без чего я не могу обойтись!
Я смотрела ему вслед. Федеро вышел из палатки. Хотя голова еще кружилась, я стала думать, какую смерть уготовлю предателю — медленную, мучительную. Федеро будет страдать так, как не страдают и жертвы Чернокрова! Когда в голове наконец достаточно прояснилось и я смогла двигаться, я кое-как подползла к Септио.
Глаза у него были закрыты, но он еще дышал. Из раны несло желчью и испражнениями. Так и должно быть — ведь Федеро нанес удар сверху вниз. Что ж, он хотя бы не будет так долго умирать.
— Септио! — позвала я.
Он не шелохнулся.
— Септио!
Он судорожно, со всхлипом, вздохнул.
— Септио!
Молчание.
Извиваясь, я подползла к нему вплотную и поцелуем стерла кровь с его губ. Септио тихо застонал, но не очнулся.
Пусть он служит богу боли, но мне не хотелось, чтобы он так страдал. Раны в живот самые болезненные и мучительные… Если он быстро истечет кровью, смерть придет раньше. Я должна облегчить его страдания!
С трудом согнув в локтях руки, связанные за спиной, перевернулась на спину. Боли я не чувствовала; я должна была облегчить страдания друга.
Подтянувшись, я улеглась так, что мои локти оказались на уровне его головы. Пошевелив согнутой рукой, я стала перекатываться с боку на бок, стараясь взять его голову в захват.
Мне удалось достичь цели только с третьей попытки. Из глаз брызнули слезы; я обливалась потом. Прижав голову Септио к своему боку, я резко дернулась влево. Он застонал.
Пришлось повторить все еще раз.
— Мне так жаль, —
Неожиданно я сообразила, что гром затих. Когда мы вошли в палатку, в ней царил полумрак, а сейчас стало совсем темно. Локтем я по-прежнему зажимала голову Септио. Потом еще долго я не могла отделаться от его запаха — от запаха его смерти. Мои руки и ноги одеревенели; я сомневалась, что смогу двигаться, если даже Федеро соизволит меня освободить.
Горе заглушала боль от предательства Федеро. Чтобы не впасть в отчаяние, я старалась думать.
Зачем я понадобилась Федеро? Предателю жилось бы гораздо спокойнее со знанием того, что я, всеми забытая, убралась за море. До Калимпуры почти не доходят известия о том, что творится на Каменном Берегу.
Почему Танцовщица не сказала мне, что Федеро — предатель? Может быть, она отправилась в Селистан вопреки его воле? Может, она надеялась, что мне удастся отыскать брешь в его броне? Я не знала, чьи желания победили, но, судя по всему, Танцовщица не лгала мне. Конечно, она многое утаивала, но утайка и откровенная ложь — не одно и то же.
Если бы Танцовщица точно знала, где кроется предательство, мы бы не бродили столько времени по Медным Холмам… Правда, если уж на то пошло, это я попросила ее не сразу идти к советникам.
Выяснить, кто кого обманывает, все равно что пытаться распутать запутанный клубок.
И все же самое главное — зачем понадобилась я. Все, кто знали историю моей жизни, наверняка понимали, что я не жажду вернуться в Медные Холмы. Трудно ожидать от меня стремления пожертвовать жизнью ради спасения этого города. В конце концов, они не могли знать, что богиня отдаст мне прямой приказ вернуться.
И что я ее послушаюсь.
Я невольно рассмеялась, но тут же залилась слезами. Горе снова затопило меня, унеся все связные мысли. Маленьким утешением послужило лишь то, что судорога помогла мне освободиться от Септио.
Мне снова захотелось поцеловать его, но тело меня не слушалось. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы мне посулили несметные сокровища из подземелий сказочного царя Пайтоса. Рук я совсем не чувствовала, а ноги были как деревянные колоды, по которым ползали многочисленные муравьи. Даже труп и тот чувствовал бы больше.
С другой стороны, приятно было сознавать, что можно еще какое-то время полежать в покое и поплакать. Правда, мои слезы не помогли ни мне, ни Септио, который был уже далеко.
Мысли мои вернулись к настоящему. Судя по всему, осколок магии Правителя потерялся. Возможно, он застрял во мне. Осколок очень нужен Федеро… и Танцовщице. Но ведь я — не волшебница! Я не обладаю никакой сверхъестественной силой!
Если только осколок, застрявший во мне, не является частичкой божественной сущности. Неужели, помимо добра и зла, уравновесившихся в моей душе, я несу в себе и частицу сущности Правителя? Возможно ли такое? Магия принадлежала пардайнам.