Бастард
Шрифт:
— Не думаю, — бард поёрзал на стуле, — ты расквасил нос самому Лиарду, смог подняться после его удара, который других сваливает так, что они целый день оклематься не могут, а ты потом ещё и продолжил бой. Такое не забудется просто, для этого теперь нужно вообще нигде не мелькать и не попадаться на глаза тем, кто там был, а лучше вообще выехать из города.
— Не думаю, что я смогу это сделать сегодня. Голова раскалывается, будто по ней били кузнечным молотом.
— Ну, кулаки Лиарда вполне подходят под это сравнение, — Фельт улыбнулся.
— Поможешь мне дойти до комнаты?
— Конечно, но там я тебя оставлю, у меня есть ещё кое–какие дела.
— Дела? Я думал, праздник начнётся только через пару дней, — Адриан, наконец, поднял взгляд на своего собеседника. Того, казалось, совсем не волновали многочисленные шрамы принца, он будто не замечал их, смотря сквозь них, на какой–то миг бастарду даже показалось, что бард видит его прежнее лицо, но тут же отогнал от себя эту мысль.
— Верно, но я решил, что лучше забронировать место сейчас, отбив его у бездарей из Школы. Прямо на площади перед Каменным Цветком. Я потратил все деньги, чтобы уговорить этого проклятого
— А как же ты сыграешь на сцене, если у тебя нет инструмента? — Адриан действительно удивился, это было слышно по его слегка дрогнувшему голосу, который обычно был монотонно спокоен.
— Это уже не столь важно, — Фельт отмахнулся от вопроса, как вельможа обычно отмахивается от мухи, — но если тебе действительно интересно, то я думаю одолжить лютню у одного своего знакомого. Старый менестрель, который когда–то имел отличный голос и слух, поражал публику чувственностью и одновременной простотой своих произведений, но со временем голос его почти пропал из–за того, что какой–то конкурент решил нарисовать ему на шее «вторую улыбку» своим кинжалом. А слух старина Борг потерял из–за взрыва у какого–то чокнутого алхимика. Так жахнуло, что даже я услышал, хотя в это время был на другом конце города. Вот и стоит его славная «Жульет» в углу да пыль собирает. А инструмент этот действительно не плох, даже очень. Думаю, я смогу сделать так, что бы он зазвучал как в прежние времена, пожалуй, даже сыграю самую красивую из песен Борга, в память о хозяине лютни, которая заменила когда–то ещё юному музыканту погибшую первую любовь, а пустоту в сердце его заполнила музыка. Интересно, что он чувствовал, когда потерял голос и слух? Наверное, это было ужасно больно, я имею в виду душу. Надо будет у него об этом спросить. Вот почему никто никогда не интересуется тем, кто пишет картины или стихи, или музыку? Ведь без этого знания все произведения искусства смотрятся как какие–то безликие и неинтересные мёртвые изваяния, нагромождение краски и звуков. Нельзя понять творение не зная судьбы и характера его автора, в каждом полотне, в каждой строке и в каждой ноте живёт его отражение, частичка его души. Но что это я? Нужно помочь тебе подняться наверх. Вставай, я сейчас принесу твои вещи.
Адриан, опираясь о стену, поднялся с места. Через минуту вернулся Фельт, в охапке несущий все его вещи, включая и импровизированный свёрток из собственного плаща, который для большей безопасности пришлось соорудить принцу для ножен с Диарнисом. Они поднялись наверх, где располагались все комнаты, кроме той, в которой предстояло провести ночь им самим. В конце коридора была маленькая дверь, за которой скрывалась ветхая деревянная лестница, ведущая на чердак. Бард быстро поднялся туда, оставил вещи бастарда, кинув их на один из соломенных тюфяков, заменяющих здесь кровати. После он помог взойти по лестнице, на которой, наверняка, уже сломал шею не один постоялец, самому Адриану. Принц тут же перебрался к лежанке и блаженно закатил глаза. Для усталого и побитого путника, как известно, не существует ничего лучше, чем даже этот набитый соломой тюфяк. Принц уставился в потолок. Смотреть на ещё что–нибудь в этом пыльном, мрачном, тёмном помещении ему не хотелось. Даже стул, сделанный лучшими плотниками Ланда, который каким–то образом оказался здесь, теперь выглядел не лучше старика, уже как минимум тридцать лет смертельно больного. Именно на этот стул сел бард, хотя ещё пару минут назад он говорил, что куда–то спешит по делам. Какое–то время они молчали. Из–за слишком недавнего знакомства, оба не знали, о чём можно поговорить. Адриан почувствовал на себе внимательный, пронизывающий взгляд Фельта на себе и повернулся в его сторону. Молодой бард действительно смотрел прямо на принца. Брови его были сдвинуты к переносице, что придавало его взгляду тяжесть, даже некоторую жёсткость. Вдруг он заговорил. Его хорошо поставленный певческий тенор, будто ножом, разрезал повисшую на чердаке тишину вопросом:
— Я вот всё никак не могу понять, откуда ты появился? — после этих слов бард ещё больше нахмурился.
— Дорога. Меня сюда привела дорога, — коротко ответил принц, в его словах проскочили нотки, как будто он выучил эти слова и уже устал их повторять.
— И дорога тебе сказала подраться с Лиардом, что сделало тебя известным? Может, это дорога помогла тебе подняться после его удара, может, это она шептала тебе, как уклоняться и когда бить? — Фельт немного помолчал, после покачал головой. — Боюсь, в таких делах дорога плохой помощник, потому что утомляет, уж поверь моему опыту. Я слышал разговоры Вольных, которых как–то случайно встретил в городе. Они что–то болтали про то, что всё решает дорога, которая тебе предначертана и если так будет нужно, то ты сможешь совершить невозможное, чтобы лишь идти по ней дальше. Если, конечно, сам этого захочешь. Но, как по мне, это всё вздор. Если человек чего–то не умеет, то он не сможет этого сделать, что бы ни было предначертано ему этой «дорогой». Не бывает такого. Ничто не случается просто так. Я могу строить предположения, одно невероятнее другого, но не буду. Не буду, потому что не привык этого делать. Но, подозреваю, что сам ты мне ничего не расскажешь, — он прервал Адриана жестом, тот, кажется, хотел извиниться, — не стоит ничего говорить. Я понимаю. У каждого есть страницы, которые не даёшь почитать никому, кроме себя самого. Ты решил счесть такой запретной рукописью всё своё прошлое, но что–то мне подсказывает, что ты не начнёшь новую жизнь, просто немного передохнёшь и вернёшься в старую. Не знаю, правильно это или нет, но если это так и есть, то мой тебе совет: поскорее уезжай из города. Праздник Музыки в Тирнаде всегда богат на странные происшествия, неожиданные повороты. Он не раз уже выкручивал чужие жизни наизнанку, а тебе этого вряд ли хочется. Поэтому тебе нужно ехать отсюда, далеко, как можно дальше… — Фельт вдруг замолчал, будто бы слова, вертевшиеся у него на языке, вдруг сорвались, но он так и не успел их произнести.
—
— Я? Нет, не думаю, — на лице барда появилась странная грустная улыбка, так странно смотревшаяся на его почти всегда весёлом и взволнованном лице, — это трудно объяснить. Мне просто банально не хватает слов, хоть я и поэт. Не могу пропустить волшебство этого торжества. Увидев его однажды, приедешь и в следующий раз. Это похоже на приворотные чары. Невозможно не вернуться. Никто ещё не смог, — Фельт поднялся со стула и подошёл к лестнице, — помни про мой совет, Адриан, — бард улыбнулся и хотел идти, но голос принца его остановил.
— Стой, Фельт.
— Да?
— Спасибо тебе.
Бард ничего не ответил. Только улыбнулся и покинул чердак.
Я выдавливаю из себя вежливую улыбку и здороваюсь с ещё одним гостем на вечере, который устроил бывший барон Харосский в честь того, что ему, наконец, снова дали свои собственные земли и замок. Для этого пришлось откусить солидный кусок у другого дворянин, но тот был уже стар, детей не имел, а значит возражать бы не смог. Зато вот Тарнуд мог ещё послужить королевству, сохранил прежние связи, и его недовольство вышестоящим было ни к чему. Своеобразный закон джунглей. Отчасти именно из–за этого пренебрежения к людям, если у них нет денег и власти, я ненавидел всех тех, кто сидел в совете, всех этих напыщенных вельмож с их дурацкими ненатуральными масками, с их бартасовски вычурным видом. Ненавидел всех и каждого любой частью своего тела. Именно за то, что они были ненастоящие, какие–то картонные. И именно в обществе этих людей я оказался сегодня. Получив приглашение от сына барона, я просто не мог не прибыть, потому что мне было это нужно. За время отсидки в камере я потерял всякий контакт с новостями, совершенно не знал, что сейчас происходит в королевстве. Я ехал сюда с полной уверенностью в том, что сделать это будет как всегда легко. Но ошибся. Если бы всё шло по первоначальному плану, то я сейчас должен был стоять вон в том кружке что–то обсуждающих разодетых дворян, но вместо этого сидел в полном одиночестве в одном из глубоких кресел, которых по поистине огромной гостиной было разбросано штук пять или шесть. Совершенно не хотелось говорить ни с кем. Хотелось просто закрыть глаза, чтобы не видеть всех этих клоунов, и провалиться в сладостное забвение. Плевать было на взгляды, которые они бросали на меня, перешёптывания, в которых мне слышалось осуждение. Плевать, абсолютно плевать. Даже язвить уже не хотелось. Я снова осмотрел гостиную и поднялся. Может быть, удастся незаметно проскочить мимо всех тех, кому непременно нужно со мной поздороваться, хотя они меня и не знали, но этим мимолётным знакомством надеясь получить в будущем для себя какие–то выгоды. Выскользнуть из гостиной, пробраться на кухню, достать себе немного нормальной еды, а не этих закусок на один зуб. Потом в погреб, за бутылкой вина. Найти свободную комнату, которых, наверняка, в этом пусть и не слишком большой замке должно быть много. Да, с таким сценарием этот вечер стал бы куда лучше. А главное, я бы смог остаться один, вдалеке от этого яркого света, людей, сплетничающих друг о друге за спиной, а с глазу на глаз выслуживающихся и льстивых. Лживые, противные змеи. Жаль не могу раздавить их, разве что словами. Но молчать сейчас хотелось куда больше, чем что–то говорить. Поэтому я направился прямиком к выходу из гостиной, но не успел скрыться с глаз присутствующих на этом роскошном приёме. Меня окликнули. Я сразу же узнал голос. Это был Рилиан, молодой сын барона. Восторженный, честный юноша. Единственный настоящий и живой. Пожалуй, так же и единственный здесь, кого мне не хотелось отправить в долгую дорогу к Бартасу. В последний раз мы с ним виделись чуть больше года назад. Он тогда состоял в оруженосцах у одного из паладинов. Юноша жаждал стать рыцарем, это было похвально. Я видел в его глазах настоящий огонь, честный, почти фанатичный огонь. У всех остальных немногочисленных рыцарей Ланда он уже потух.
— Друг мой, я рад тебя видеть, — Рилиан направлялся ко мне через зал широкими шагами, оставив даму, с которой он только что беседовал, удивлённо смотреть ему вслед. Он вырос, возмужал, видимо, служба шла ему на пользу, но в остальном он не изменился. На лице его красовалась та самая искренняя улыбка, к которой я уже привык во время нашего совместного путешествия на север королевства.
— Я тоже, — сын барона крепко пожал мне руку, я слегка улыбнулся ему.
— Как тебе этот приём, устроенный моим отцом?
— Не люблю подобные сборища, — я слегка скривился.
— По твоему виду это сразу заметно, — Рилиан слегка рассмеялся, — сидишь, будто бы объелся лимонов.
— Правда? — делано удивился я. — Как жаль, надеюсь, это не слишком смущало всех здесь присутствующих, — продолжил я с ещё более наигранным раскаянием и сожалением.
— А ты не меняешься. Только вот выглядишь ты не очень. Уставшим. Что с тобой случилось после похорон Клохариуса? Я не получал от тебя никаких вестей. Я даже не надеялся, что ты получишь моё приглашение. Не можешь даже представить, как я обрадовался, когда вместе с почтовым голубем пришёл твой ответ. Но волновался ещё больше. Что с тобой случилось, друг мой?
— Не думаю, что это так важно. У меня были дела, только и всего, — я примирительно улыбнулся. Рассказывать о том, что я сидел в темнице, не очень хотелось.
— Настолько не важно, что ты пропал на столь долгое время? Целых шесть месяцев! Друг мой, этого срока достаточно было мне, чтобы стать паладином, но ты вряд ли об этом знаешь, — Рилиан горько усмехнулся и закусил губу.
— Да? — это известие на какое–то время выдернуло меня из своего внутреннего мира, в котором я находился с самого начала этого мероприятия. — Рад за тебя, Рилиан, ты долго и упорно шёл к этому, — я улыбнулся. Вряд ли он поверил в правдивость этой улыбки.