Бастард

Вычужанин Тимур

Эльф лишь через какое–то время обратил на меня внимание, вряд ли этот период был на самом деле долгим, как мне показалось, а, если быть точным, то мне показалось, будто прошла целая вечность. Он тряхнул головой, от чего его волосы взметнулись вверх и засверкали на солнце, которому едва удавалось пробиться своими лучами через плотные кроны деревьев. Обычно леса не так быстро просыпаются после своей зимней спячки. Это точно была магия эльфов, только в их присутствии так быстро может ожить природа, которую убили под снегом суровые холода. Интересно, смогли бы они возродить Ледяную Пустыню, если бы удалось нашим магам растопить там вечные льды? Хотя, мне как–то непривычно думать о том, что на месте этих замёрзших просторов может быть что–то ещё кроме синеватого снега. Да и почему–то мне кажется, что не вернётся ни один из тех, кто решится на это рискованное мероприятие — эта земля не любит, когда кто–то лишний вступает на неё, когда чьи–то сапоги, которых не должно здесь быть, топчут снег, оставляя на нём следы и ломая тонкую ледяную корку. Она будет просто поглощать их без остатка, никаких напоминаний о том, что этот человек вообще существовал, кроме семьи, которая осталась где–то там, далеко, за границей Ледяной Пустыни, которую я считал уже другим

миром. Ничего, кроме тех самых следов, которые вскоре запорошит лёгкий снег. Хотя ни один из жителей Дашуара не видел, чтобы там шёл снег, ни одной снежинки не упало за всю историю с того безразличного, безоблачного, ярко–синего неба, которое, казалось, тоже промёрзло насквозь как сама Ледяная Пустыня. Эльф посмотрел на меня. На несколько секунд в его взгляде застыло удивление, потом показался интерес, а после пришло и непонимание. Он явно не ожидал здесь увидеть человека, да ещё и так близко. Скорее всего, он просто увлёкся чтением и не заметил, как время пролетело мимо. О, да, какой контраст. Мы, люди, пытаемся затормозить время, заставить его течь медленнее, чтобы мы могли всё успеть, но при этом сами не замечаем, как тратим его на самые бесполезные вещи в мире, вроде ожидания. Мы ждём всего: первой любви, удачного брака, шанса в картах, счастливого случая, который устроит нам жизнь, солнечной погоды, чтобы выйти на улицу и сходить, наконец, на рынок, на этом самом рынке ждём, в надежде, что продавец овощей устанет торговать и именно вам скинет цену на свой товар, а в итоге его полностью разбирают, а вам остаётся лишь кукиш с маслом. И этим ожиданием мы создаём для себя весьма удобную иллюзию того, что время течёт крайне медленно, но не успеем мы оглянуться, как впереди будет лишь надгробная плита. Поэтому я всегда считал идиотами тех людей, которые жаждали бессмертия и посвящали всю свою жизнь этому, не добиваясь в итоге ничего, кроме сумасшествия. А вот эльфы никогда не тратят время впустую, хотя им и дарована вечная жизнь, вечная молодость. Именно поэтому они научились в совершенстве созерцать, а не разрушать, как мы, люди. Наверное, поэтому им доступно то, над чем мы бьёмся уже так долго, но безрезультатно. Наверное, поэтому именно они, а не мы, научились использовать природную магию в чистом виде, наверное, поэтому им удаётся жить с ней в полной гармонии, в отличие от нас. Да, они, безусловно, пока что выше нас. Выше во всём. Но я верю, что когда–нибудь мы начнём учиться на своих ошибках и воцарится мир, в котором мы станем правителями, справедливыми правителями, которым больше никогда не придётся прибегать к насилию. Жаль только, что мне вряд ли удастся дожить до этого момента, увидеть эту утопию, потому что в силу человеческой натуры, произойдёт это ещё очень не скоро. Хотя, может, это и к лучшему? Всё–таки у меня не будет тогда повода бездействовать и просто ждать наступления этого момента, зато будет причина самому приближать его. Да, безусловно, каждый из нас мог бы изменить мир, если бы хотел этого, ведь человек может всё, что угодно. Ему под силу абсолютно всё, вот только он единственный, кто этого не понимает, а другие расы не особо желают открыть нам глаза, за что лично я им благодарен, потому что иначе мы бы не ценили все те таланты, которыми обладаем, считали бы, что это дар, принимали как должное, без уважения. Да и вообще, если бы каждый из нас менял весь мир под себя, то ему бы в любом случае пришлось бы устранять всех, кто с ним не согласен. Началась бы жуткая, кровавая бойня между нами, в которой, скорее всего, сгорел бы и весь мир, а на останках его остался бы один единственный, тот самый победитель, который превзошёл всех, теперь он сможет всё сделать так, как ему кажется правильным, потому что теперь уже не с кем спорить, да и менять, по большому счёту, тоже нечего. Думаю, поэтому в природе у людей есть эдакий «щит талантов», который удаётся сломать лишь настолько малому количеству людей, что они либо вовсе не сталкиваются, либо их споры не приобретают таких ужасающих масштабов. Таким образом мир сам себя защищает от разрушения. Всё–таки всё, что нас окружает, даже самое обыкновенное, попадающееся на глаза каждый день, на самом деле очень хитрый, сложно настроенный и сконструированный механизм, у которого есть своя определённая цель. Только люди сумели преодолеть этот закон и двигаться совершенно хаотично, совершать поступки, которые ломают эту отлаженную до совершенства систему. Поэтому им и доступно так много, но одновременно они и не могут ничего. Если же они найдут баланс между упорядоченностью и свои внутренним хаосом, то это станет поворотным моментом не только в истории людей, но и эльфов, и даже гномов, которые, запершись в своих горах, считают, что могут отделаться от всех внешних проблем подачками в виде руды и драгоценных камней. Но даже их подземные катакомбы не спасут от того потрясения, что случится, когда люди сломают этот «щит».

Все эти идеи я почерпнул из того самого свитка, который читал эльф ставший в последствии моим лучшим другом. Да, это был Нартаниэль. Самый спокойный, самый каменный, самый странный, самый умный, самый эльфийский эльф из тех, что мне доводилось видеть. В тот день мы долго говорили. Так странно было видеть нас, совсем ещё юных, беседующих о таких философских вещах. Это всегда смотрится нелепо, когда дети оказываются умнее взрослых, но на самом деле это вполне естественно и легко объясняется — в детях ещё нет тех стереотипов, который сужают кругозор взрослых, превращая его в точку зрения. Дети способны мыслить очень широко, глобальнее, чем все эти нелепые тактики вместе взятые, их мыслям просто нет предела, нет ничего того, что могло бы им помешать думать так, как думали тогда мы. Наверное, поэтому мы тогда и заметили друг друга. Мы были умны, умны не по годам, у нас были похожие взгляды, даже похожая жизнь и любовь к дорожной романтике путешествий, которые нам уже осточертели, но всё равно звали той неизвестностью, что так богато валяется на обочинах всех путей мира. Мы оба в какой–то мере были одиночками, но при этом не могли долго оставаться без общества. У нас было множество общих черт, но самая главная — мы были детьми, о, да, мы всё ещё были детьми, именно это сблизило нас больше всего, именно это не дало распасться нашей дружбе с возрастом и всё утекающим сквозь пальцы временем.

В тот день мы говорили до утра и не выспавшимися, но счастливыми отправились в путь — беженцы возвращались домой, границы леса стали открыты для них, а я решил пойти

с ними до гор, где мы остались вдвоём, а перед нами были тысячи открытых дорог…

Я вошёл в уже знакомый мне большой зал. Стол уже был накрыт, уставлен дорогими яствами, которых не видели многие короли даже на самых торжественных вечерах, не говоря уж о завтраке. Такой размах удивил меня, но не сбил с толку. По всем правилам придворного этикета, который мне, к моему наивеличайшему сожалению, пришлось выучить в совершенстве и следовать ему, если того требовали обстоятельства, я поздоровался с хозяином замка, после с его женой, а потом уже с их детьми. Спросил о здоровье, о том, как им спалось, отметил замечательную погоду. Без энтузиазма, даже с явно подчёркнутой фальшивостью и безразличием. Они это заметили, но не подали даже малейших признаков того, что раскрыли мой «тщательно скрытый и замаскированный обман», они играли по стандартным правилам того высокого света, в котором они привыкли находиться, видимо, почитая меня за одного из тех господ, что постоянно крутится при королевском дворе, хотя сейчас я и в самом деле походил на типичного высокопоставленного расфуфыренного щёголя, с внешностью настолько яркой, насколько пустая голова была на плечах. И только Рилиан, знающий меня дольше и лучше всех из присутствующих, не скрывал своей улыбки, видя разыгрываемую здесь сцену из спектакля «Светский Ужин» знаменитого драматурга, которого никогда не существовало. Мне даже показалось, что уголки губ Лины слегка дрогнули, но я почему–то сразу уверил себя в том, что это лишь игра света и тени, ну или и вовсе лишь моё богатой воображение, не больше. Глава семейства отвечал мне односложно, пытаясь при этом вложить в свои слова как можно больше искренности, но у него плохо это получалось, о чём я незамедлительно ему сообщил, при этом поморщившись, что было просто–напросто непроизвольной реакцией на столь явную фальшивость:

— Знаете, вам бы не помешало взять уроки показной вежливости у настоящих мастеров этого дела. Я слышал, что они в большинстве своём ошиваются у трона, да и вчера их тут было довольно много, как же вы упустили столь удобно представившийся шанс, господин барон? — с наигранным удивлением спросил я, да, ко мне определённо вернулось моё обычное настроение.

Ошеломлённый таким внезапным нарушением этикета человеком, который ещё пару мгновений назад так яро следовал ему, барон не знал, что сказать, но от неловкого и глупого молчания его спас Рилиан, с лица которого так и не сходила дружелюбная улыбка, напротив, она стала ещё шире, от чего его лицо стало более открытым, чем обычно, хоть мне и казалось, что это было практически невозможно. Что же, каждый человек ошибается.

— Мой отец, как и ты, не особенно любит этих людей, поэтому вы должны быстро найти общий язык, — Рилиан встал со своего места и указал на место рядом с собой, которое пустовало и, судя по всему, предназначалось как раз для меня, — присаживайся, мы как раз собирались приступить к трапезе, думая, что ты всё ещё не оправился после вчерашнего, но, вижу, мы ошиблись, и тебе уже лучше, я прав? — он подождал, пока я подойду к месту, и сел одновременно со мной. Такого жеста бы не позволил себе ни один принимающий гостей хозяин, но поэтому Рилиан и отличался от них всех, ему претят эти правила общества, он настоящий и не боится это показывать даже в светском обществе, не говоря уж о завтраке в узком кругу своих родных.

— Да, ты абсолютно прав, мне уже гораздо лучше и поэтому я не побоюсь спросить о том, чему обязан такой честью, присутствовать сегодня на этой трапезе, как назвал это мероприятие мой друг?

— Это инициатива моего сына целиком и полностью, к тому же вы единственный гость, который остался в замке после вчерашнего приёма, и было бы просто невежливо не пригласить вас позавтракать с нами, — простодушно пожал плечами грузный барон, всё–таки я сделал правильный вывод — именно в отца своей простотой и открытостью пошёл Рилиан, приятно думать, что за время безумно одинокого пребывания в темнице я ещё не разучился делать о людях верные предположения.

— Очень рад, что хоть кто–то ещё может быть вежливым, просто потому что ему этого хочется, а не для того, чтобы польстить чьему–нибудь самолюбию.

— Не будем о плохом, — Рилиан снова улыбнулся мне, в этом жесте было предостережение, видимо, для барона это была болезненная тема, которую лучше не затрагивать.

Или, может, у Танруда просто было плохое настроение или напротив слишком хорошее, чтобы портить его философскими спорами на счёт морали, лживости и гниения общества? Что же, я был не против просто поесть в приятной компании, без лишних разговоров и пикировок. Да и последние новости узнать не помешало бы. Всё, что мне удалось вчера услышать на пышном банкете на счёт событий, происходивших за два месяца моего заключения, успешно выветрилось из головы вместе с винными парами и головной болью.

— Действительно, не стоит об этом. Предлагаю тост: за здоровье вашей семьи, господин барон! — я поднял кубок, который слуга уже заботливо наполнил, и отпил.

Это было не вино, мне хотелось скривиться, но я сдержался. Когда все принялись за еду, я наклонился к Рилиану и прошипел ему в ухо:

— Что? Морковный сок?! Ты издеваешься надо мной?! Я ненавижу морковный сок! И если я один раз напился, как свинья, то это не значит, что я делаю так всё время! Да кому я это говорю? Ты сам не раз сидел со мной за столом!

— Прости, — виновато улыбнулся молодой рыцарь, — но я решил, что лучше не рисковать, я сейчас же прикажу сменить тебе этот напиток на что–нибудь другое.

— И при этом желательно алкогольное, — снова выпрямившись, отметил я.

— А вот об этом пока забудь, то, что тебе расскажет мой отец должно быть воспринято на свежую голову. Кстати, если ты не заметил, то из солидарности я тоже пью тот же самый сок.

— Ха, тоже мне солидарность, ты просто никогда не пил спиртного, вот и всё, — вяло фыркнул я.

Однако то, что сказал сын барона, меня, безусловно, заинтересовало.

Некоторое время все молчали. В зале раздавался лишь стук столовых приборов о тарелки, шелест одежды, даже дыхание, казалось, было слышно, хотя я снова поспешил заверить себя в том, что это лишь воображение. Боязнь того, что я не успею расспросить жителей замка о том, что мне нужно было узнать, не покидала меня, но я всё не начинал разговор. Будто бы чувствовал, что подходящее время ещё не наступило. А, может, просто подсознательно заметил некоторую напряжённость, переглядывания членов баронского семейства друг с другом, предугадал, что первые слова должны быть не моими. Так и произошло, начала беседу жена барона, будто бы невзначай спросив: