Год Мамонта
Шрифт:
Брант пересчитал деньги. У него не было привычки экономить. Все семнадцать лет, что он провел в Колонии Бронти, золотые монеты пересылались Зодчему Гору на содержание ученика, как он недавно узнал, из Висуа. Гор не уточнял, кто именно занимается в Висуа благотворительностью в пользу Бранта, а Брант не спрашивал. Переводы были очень щедрые, а Гор был человек честный. Теперь от всей значительной суммы, накопившейся за эти годы, у Бранта остался один мешок с трехстами золотых. Все остальное было либо выкопано землекопами, либо похоронено под тлеющими обломками. В Колонии он обычно тратил около тысячи золотых в год, редко в чем-то себе отказывая. Теперь придется научиться отказывать. А тут еще Нико. Правда, Нико уверил его, что любое ночное заведение с радостью возьмет его охранником, а любая военная школа инструктором, но у Бранта были свои соображения по
У пародии на ратушу стояли несколько замшелых и потертых экипажей бурого цвета. Пока Нико объяснял одному из кучеров, чему и как учат в секретной школе драконоборцев, Брант сговорился с другим. За пять золотых тот брался довезти путников до Кронина.
Недавнее посольство из Висуа (возможно, то самое, взаимовыгодное, результатом которого был разгром Колонии) принесло ощутимую пользу — Фалкон распорядился, и дороги вокруг Кронина на много верст были очищены от разбойников. Метод применялся простой и эффективный. В обычный дорожный экипаж садились восемь человек из элитных войск, двое прыгали на козлы, и карета ехала по ночной дороге до тех пор, пока на нее не нападали. Тогда охранники выскакивали из кареты, давали залп, а потом рубили оставшихся стоять в капусту. Так погиб легендарный Максвел по кличке Пряжка, посещавший самые престижные салоны в Кронине и Астафии и пользовавшийся успехом у той части аристократии, которая не попадалась ему на больших дорогах.
Кронин встретил путников приветливо. Восстановленный центр и заново отстроенные примыкающие к нему улицы не могли похвастать былой живописностью, зато выглядели относительно чисто и даже ухоженно. Новое здание Университета так понравилось Бранту, что он решил его нарисовать, на память.
— Это что, ихний рынок? — брезгливо спросил Нико.
— Школа, — сказал Брант. — Там преподают науки.
— Типа центра астрологов?
Брант отмахнулся.
В лавке, торговавшей тут же за углом всякими студенческими принадлежностями, он купил квадратный кусок грунтованного холста, несколько угольных палочек, и бесцветный лак. Встав под углом к зданию университета, он разложил холст прямо на земле, присел рядом, и стал набрасывать углем основные линии. Нико стоял тут же, подавая дельные советы. Вскоре их окружила толпа. Советы посыпались, как груши из бочки.
— Перспективу надо выдерживать, — сказал какой-то студент.
— Дело не в перспективе, — сообщил другой. — Сначала надо было наметить композицию. Он не наметил, и теперь, сколько не рисуй, все пойдет прахом.
— Нет, он знает, что делает, — сказал третий. — Вот только уголь — это не его материал. Ему надо или тушью, или маслом. А лучше темперой.
— Где ты нынче возьмешь хорошую темперу? Тушь и ту негде купить. Про масло я уж и не говорю.
Брант видел в давешней лавке и тушь, и темперу, и масло, и подумал, что студенты просто ворчат и капризничают, по старой студенческой традиции, и вообще они бездельники. Используя вместо растушевки собственный манжет, он обозначил основные тени и детализировал колоннаду, шедшую вдоль фасада, отметив попутно, что, хотя Университет был восстановлен по старому проэкту Гора, некоторые детали потерялись, а ионические колонны были заменены дорическими, что и убило всю прелесть и пикантность постройки.
Готовый рисунок он залил лаком и, совсем оторвав манжет, легкими движениями разгладил слой по всей поверхности холста. Только теперь он спохватился, вспомнив, что следовало сначала нанять комнату для ночлега, а уж потом рисовать. Рисунок пришлось нести на вытянутых руках. Нико шествовал впереди, наклоняя торс и освобождая путь. Комната нашлась в одной из таверн у главной площади и стоила бешеных денег. Брант разложил рисунок на полу для просушки и вместе с Нико вышел обратно в город.
С удивлением Брант обнаружил, что помимо некоторого количества студентов из Славии в городе наличествовала также артанская прослойка. Резкая артанская речь, начисто лишенная сглаживающих дифтонгов, была неприятна его уху, а смысл разговоров артанских студентов совершенно его шокировал. Ниверийские свиньи, дураки-ниверийцы, и сраная Куявия звучали повсюду, и было странно, что люди с таким злобным пренебрежением к стране вообще тут живут, да еще и учатся, а страна эта, ими ненавидимая, их принимает и терпит. Нико, не знавший никаких языков и наречий, кроме северного ниверийского, оказалось, прекрасно понимал настроения и радовался.
— Настоящие враги, — сказал он,
Брант хмыкнул. Русоволосый Нико всегда очень рьяно самоутверждался в своем ниверийском происхождении, и белокурого Бранта это смешило.
Побродив по городу, они зашли в театр, где только что началось представление.
Театр был без крыши, с несколькими ярусами. Партерные стулья отсутствовали — в партере просто стояли. Просцениум выдавался слишком далеко вперед, заходя за ближние ложи, и сидящие в этих ложах следили за действием сбоку.
Шла очень модная пьеса очень модного славского автора в переводе одного из местных профессоров языкознания. Действие происходило в теперешние времена, в Висуа, и было построено вокруг вялого банального романа какого-то славского аристократа с девушкой из народа. В данном переводе уличные славские фразы звучали глупо (Брант автоматически искал, и, несмотря на присущее ему временами тугодумство, быстро находил, ниверийские эквиваленты), а речь аристократа была нестерпимо напыщенна. Несколько раз упоминалась Ниверия, иногда с уважением, иногда с презрением, и каждый раз упоминание вызывало смешки среди зрителей. Актеры и актрисы играли неплохо, но чувствовалось, что многие из них просто не понимают, о чем речь. Публика понимала лучше. Но даже публике не приходило в голову, что, например, «костистая яйценосная рептилия» означает просто «костлявый мудак», «мутон из Артании» — «тупые артанские бараны», а «зачем так бледно ваше женственное лицо еще с вечера» просто — «ну и рожа у тебя, девушка, после вчерашнего». А в общем, пьеса была глупая, претенциозная, с фальшивой моралью, с давно всем опостылевшими извращенными идеями о терпимости к иным классам и культурам, и прочей расхожей и властями одобренной атрибутикой. Главной целью автора было желание подлизаться к прогрессивной народничающей прослойке аристократии, имевшей большое влияние в стране и в артистических кругах. Они обожают простой народ, эти тщательно и нарочито просто одетые господа и госпожи, но предпочитают обожание свое прятать в стенах дворцов, временами слезно сочувствуя с мраморных, украшенных свежесрезанными тюльпанами, балконов. Впрочем, вспомнил Брант, тюльпаны в Висуа — редкость. Хорошо, пусть не тюльпанами. Астрами.
Под конец пьесы герой, раздосадованный упрямством и невежеством девушки, с презрением следил, как она готовится к свадьбе с себе подобным. Пьеса не кончалась ничем и вообще, как вычислил Брант, была ни о чем. В обширной библиотеке Колонии Бронти он прочел в свое время несколько таких пьес, славских и ниверийских авторов. Возможно, публика не расслышала и не разглядела фальш именно потому, что пьеса была иностранная.
Манера игры актеров показалась Бранту непривычной. Они слишком скандировали, слишком нарочито-отрешенно жестикулировали, слишком играли в показное хладнокровие и скрытую ярость, пытались сыграть красиво и стильно, а получалось манерно и скучно.
Нико, хоть и ворчал и критиковал, был, очевидно, в полном восторге. Брант заподозрил, что только что присутствовал при первом в жизни Нико посещении театра и вдруг пожалел своего безалаберного спутника. Явно из простых, явно нищий с рождения, Нико был неприхотлив и любопытен. И, как оказалось, успел, пока шлялся по территориям, много прочесть! Где? Когда? На каких же это дорогах, от Мутного Дна на севере до Теплой Лагуны на юге, от Кникича на западе до Гладких Озер на востоке, стоят на обочине библиотеки или лотки книготорговцев? После представления Нико с большой точностью указал влияния других авторов, не только драматургов, в пьесе, и современных и старых. В своей критической речи он заодно упомянул главные события в истории Кронина до пожара, и упомянул так, как мог их упомянуть только человек, много времени проведший за фолиантами ради собственного интереса, а не по заданию. Брант задумался.
Придя в таверну и заказав две кружки журбы, себе и Нико, Брант спросил напрямик:
— Откуда тебе все это известно?
— На это, друг мой Брант, я скажу тебе две вещи, — веско предупредил Нико.
Как водится, в своем монологе он не добрался даже до первой вещи, и вскоре речь пошла о драконоборческих приемах и уходе змейкой. Брант махнул рукой.
— Пошли спать, — сказал он.
— В комнате я видел крысу, — сообщил Нико.
— Она с тех пор выбросилась из окна, — сказал Брант. — Как подумала, что ей опять придется тебя лицезреть, так и кинулась.