Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

«ду въ родной городъ. Повидимому, свободенъ, но имю право жить только тамъ. Вспоминаю васъ и мучительно жалю, что никогда больше не увижу».

Почему-то посл прочтенія этой коротенькой записки, Наталь Валентиновн сдлалось больно и въ тоже время страшно. Какъ будто выполнялось начало предсказанія, сдланнаго самимъ Максимомъ Павловичемъ. Онъ говорилъ, что его водворятъ въ родномъ город. Если и дальнйшее оправдается, то это будетъ ужасно.

Максимъ Павловичъ дйствительно халъ на югъ. Его выпустили изъ заключенія и предоставили право

жить въ родномъ город. Но онъ ни на минуту не сомнвался въ томъ, что это только ловушка. Онъ совершенно ясно представлялъ себ планъ, по которому дйствовалъ относительно его Балтовъ.

Онъ именно былъ увренъ, что никто иной, какъ Балтовъ. Ему было извстно, что въ сущности неоффиціально онъ уже всемогущъ. Онъ точно видлъ этого человка насквозь и понималъ, что вся прежняя доброта его къ нему и готовность оказывать услуги, покоилась на умномъ разсчет.

Въ южномъ город ему надо было имть партію среди популярныхъ людей. Въ особенности для него было важно сочувствіе журнальнаго міра; но чувство жалости и вообще какое бы то ни было «стсняющее чувство», ему чуждо.

И онъ зналъ, что Балтовъ также холодно и спокойно отплатитъ ему, какъ оказывалъ услуги.

Въ южный городъ Максимъ Павловичъ пріхалъ героемъ. Курчавинъ, Богъ знаетъ откуда и какимъ образомъ пронюхавшій, что онъ детъ на родину, устроилъ ему помпезную встрчу.

На вокзал онъ собралъ изрядную толпу обывателей, его встртили рчами и повезли прямо съ вокзала въ редакцію, гд былъ приготовленъ званный завтракъ.

Органъ, слдившій за Зигзаговымъ, не ожидалъ этого, не приготовился и растерялся.

Максимъ Павловичъ помстился въ гостинниц, такъ какъ былъ совершенно увренъ въ томъ, что ему не долго придется наслаждаться свободой.

И дйствительно, всего дней пять онъ отдыхалъ. Ему предоставили даже встртить праздникъ и пронести первый день Рождества въ кругу знакомыхъ, а въ ночь съ перваго на второй день его уже взяли и посадили въ ту самую тюрьму, изъ которой не такъ давно выручилъ его Балтовъ. Максимъ Павловичъ подчинился этому, какъ должному.

Въ тюрьм его встртили товарищи по предстоящему въ самомъ скоромъ времени процессу и тутъ же онъ узналъ, что къ нему предъявляются прежнія обвиненія въ полной мр.

Его начали таскать на допросы и изъ хода дла онъ видлъ, что для него это должно кончиться не шуткой. Уже онъ началъ пріучать свое воображеніе къ каторг.

Но произошло нчто такое, на что онъ никакъ не расчитывалъ. Прошелъ новый годъ. Въ тюрьму проникло извстіе о перемн, происшедшей въ высшихъ сферахъ. Недавній вершитель судебъ Россіи, своимъ рзкимъ безпощаднымъ образомъ дйствій озлобившій всхъ и неугодившій даже тмъ, для кого работалъ, былъ удаленъ въ отставку и судьбы Россіи были вручены новому свтилу — Льву Александровичу Балтову.

Максимъ Павловичъ сказалъ себ: «ну, теперь я окончательно погибъ»! и ршилъ, что на суд постараются приписать ему еще большія вины, чмъ т, въ какихъ онъ сейчасъ уличался.

И вс въ

тюрьм ждали дня, когда начнется процессъ. Нсколько главныхъ дятелей знали наврное, что черезъ недлю будутъ повшены. Ни у кого не было ни малйшей иллюзіи, въ особенности посл того, какъ явившійся съ свободы и при томъ изъ Петербурга Зигзаговъ разъяснилъ, что такое Балтовъ и чего отъ него ожидать можно.

И вдругъ наканун перваго судебнаго засданія въ тюрьму пришло предписаніе освободить Зигзагова отъ обвиненія и привлечь его въ качеств свидтеля. Это извстіе всхъ, прикосновенныхъ къ длу, огорошило.

Когда объ этомъ сообщили Максиму Павловичу, онъ устроилъ бурную, неожиданную для него самого, сцену. Онъ протестовалъ, кричалъ, топалъ ногами.

— Я не хочу, не хочу этой свободы, я желаю быть съ другими! пусть судятъ, пусть вшаютъ…

Но свобода ему была суждена. Она была предписана высшимъ начальствомъ.

Какое-то особенное нервное состояніе овладло имъ и тюрьма была свидтельницей небывалаго зрлища: человка насильно освобождали. Онъ упирался, хватался за столъ, за нары, за дверь, чтобы остаться въ тюрьм и подвергнуться безпощадному, заране опредленному ршенію, а его тащили вонъ изъ тюрьмы и вытащили. Онъ былъ освобожденъ.

Въ гостинницу онъ пріхалъ часовъ въ девять вечера и туда сейчасъ явился Курчавинъ.

Но издатель велъ себя совсмъ иначе, чмъ въ день его прізда изъ Петербурга. Онъ какъ будто былъ смущенъ чмъ-то.

— Что вы на меня смотрите такими стеклянными глазами? — раздражительно спрашивалъ его Зигзаговъ.

Но Курчавинъ не ршался объяснить.

А дло было въ томъ, что освобожденіе Максима Павловича сопровождалось предварительнымъ распространеніемъ извстія о немъ по городу. Среди людей, интересовавшихся завтрашнимъ процессомъ, неизвстно, какимъ образомъ распространился слухъ о полученномъ изъ Петербурга телеграфномъ приказаніи.

Такъ какъ это было уже вторичное освобожденіе Зигзагова, то, естественно, на этомъ остановились и стали обсуждать на вс лады.

Можетъ быть крылатое слово, которое родилось въ этотъ вечеръ, было и подсказано кмъ-нибудь, и въ то время какъ Максимъ Павловичъ въ тюрьм боролся изъ за своего права остаться въ ней, оно уже переходило изъ устъ въ уста.

Курчавинъ слышалъ его и сильно колебался, хать-ли ему къ Зигзагову? Онъ ршился хать, но былъ остороженъ и, идя къ нему въ номеръ, оглядывался.

— Скажите, что такое случилось? Почему вы такъ странно ведете себя? — спрашивалъ его Зигзаговъ.

— Что вы, помилуйте, Максимъ Павловичъ, это вамъ кажется, вы разстроены, такъ это отъ того, — отвчалъ Курчавинъ и видимо вилялъ и въ тоже время не умлъ скрытъ этого.

Но больше всего поразило Максима Павловича, что никто изъ друзей не явился къ нему. Если о его освобожденіи зналъ Курчавинъ, то значитъ, знали и другіе.

Ночь спалъ онъ отвратительно. Какія-то неопредленныя, но скверныя предчувствія тревожили его.