Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

— Ну, нтъ. Эту честь и это удовольствіе я не уступилъ бы никому.

— А теперь вамъ плохо.

— Все равно, милая Наталья Валентиновна, когда нибудь было бы плохо, раньше или позже. Теперь по крайней мр по хорошему поводу. А что, вамъ извстна моя судьба?

— Нтъ, этого я никакъ не могла еще узнать.

— А мн извстна. Хотите, я вамъ разскажу? Меня пошлютъ на югъ, въ нашъ родной городъ, но не долго я тамъ буду свободно посщать т уголки, въ которыхъ мы съ нами часто сиживали — на бульвар, за городомъ на берегу моря, или

у милыхъ нмцевъ — помните? Очень скоро ко мн придутъ и возьмутъ меня и посадятъ. А затмъ — 5-го января я явлюсь на скамью подсудимыхъ по извстному вамъ процессу.

— Какъ? Вы думаете, что васъ опять привлекутъ?

— Да какъ же иначе? Я былъ освобожденъ незаконно, благодаря лишь благосклонности господина министра. Теперь я лишилъ себя этой благосклонности и, само собою разумется, меня должны взять.

— Этого не будетъ, Максимъ Павловичъ. Я вамъ ручаюсь. Этого не будетъ.

— То-есть вы хотите настоятъ на этомъ передъ его высокопревосходительствомъ? А я васъ умоляю не настаивать. Простите мн, вы такъ добры ко мн, что этого я не долженъ бы говорить вамъ, но не могу не сказать: отъ Льва Александровича я больше никакой услуги не приму.

— Какъ вы можете не принятъ, если онъ самъ сдлаетъ ее?

— Не приму. Буду кричать, протестовать… Это была слабость съ моей стороны, что я согласился тогда выйти изъ тюрьмы. Я долженъ былъ испитъ чашу до дна, какъ испиваютъ ее другіе. Я, положимъ, радъ, потому что это дало мн возможность написать мою статью; впрочемъ, я не долженъ такъ говорить съ вами.

— Нтъ, нтъ, говорите все… Все это вдь относится не къ Льву Александровичу, а къ министру, а вы знаете, я съ министромъ почти незнакома.

— Блаженъ, кто можетъ отдлять человка отъ его дятельности… Но не будемъ спорить. Я просто буду восхищаться вашей добротой.

— Я должна передать вамъ слова Льва Александровича: что посл новаго года онъ сдлаетъ для васъ много хорошаго.

— Ради Бога, ради Бога… Пустъ онъ не длаетъ для меня ничего хорошаго! Я объ этомъ прошу. Нтъ, нтъ. Ни въ какомъ случа. Наибольшее добро, какое онъ можетъ для меня сдлать — это не длать для меня никакого добра.

— Но почему? Почему?

— Потому что это меня обременяетъ. Я не въ состояніи отвтить на это благодарностью, я не могу оправдать его добро. Я окажусь еще разъ неблагодарнымъ и это будетъ уже слишкомъ.

— Вы, значитъ, никогда не думаете сдлаться благоразумнымъ?

— Я возненавидлъ бы себя въ тотъ мигъ.

— За что?

— Благоразуміе противно моей натур.

— И это говорите вы, вы вчный искатель красоты?

— Да, да. Красоты… Разв то, что я сдлалъ, не красиво? Торжественно, на глазахъ у всей Россіи, приподнять забрало и открыть лицо, которое такъ тщательно скрывалось. Но это единственное, что я сдлалъ въ своей жизни красиваго.

— Ахъ, Боже мой… Но неужели же я не могу что-нибудь для васъ сдлать?

— Да вы ужъ сдлали. Вы пришли ко мн, не смотря ни на что. Что же еще можно сдлать

больше? Пожелайте мн счастливаго пути. Вдь путь несомннно предлежитъ. А если вся эта исторія для меня кончится благополучно, то все же наше свиданіе послднее.

— Почему послднее? Почему?

— Да вдь вы чуть не на дняхъ превратитесь въ ея высокопревосходительство госпожу Балтову, тогда ужъ нельзя будетъ посщать въ тюрьм политическихъ…

— Но можно встрчаться съ ними на свобод?

— Нтъ, нтъ, голубушка. Я желаю вамъ всякаго счастья на министершиномъ посту, но скажемъ другъ другу прямо, что мы тогда уже не встртимся.

Послышался осторожный тихій стукъ въ дверь.

— Что это? — спросила Наталья Валентиновна.

— Это значитъ, что вамъ пора уходить. Прощайте, крпко, крпко пожимаю вашу руку!

— Скажите, Максимъ Павловичъ, неужели вы не допускаете, что можете со временемъ помириться съ Львомъ Александровичемъ?

— Я, можетъ быть, и смогу… Во мн слишкомъ много сидитъ пытливаго философа, чтобы я не нашелъ въ человк подходящихъ для себя сторонъ… Но онъ никогда со мной не примирится.

— Вы ошибаетесь.

— Нтъ, я не ошибаюсь. Для меня это поразительно ясно. Я задлъ его самое чувствительное мсто. Я не сказалъ этого слова въ своей стать и вамъ не скажу его, но каждый «проницательный читатель» себ его скажетъ.

— Какое слово?

— Нтъ, нтъ, оно васъ обидитъ. Я его не произнесу.

— Я должна знать его. Вы даже не представляете, до какой степени я должна знать его, и вы должны сказать. Если оно несправедливо, вы отвтите за него передъ моей душой. Скажите скажите…

— Вы этого требуете? Пусть. Я въ сущности назвалъ его шарлатаномъ.

— А… — Наталья Валентиновна слегка вскрикнула. — Это слово точно ножемъ рзнуло ее по сердцу.

— Нтъ, нтъ… Это несправедливо… Неужели вы такъ о немъ думаете?

— Простите, дорогая… — сказалъ Зигзаговъ и, схвативъ ея руки, крпко пожалъ ихъ. — Въ сущности, все это мы говоримъ, а разв можно знать, что будетъ съ нами? Вотъ мы враждуемъ, а можетъ статься, что черезъ годъ мы будемъ рядомъ болтаться на одной вислиц.

— Какія мысли!.. И вы съ такими мыслями отпускаете меня?

— Забудьте… Прощайте… Вотъ опять стучатъ. Это уже нетерпніе. Кланяйтесь Волод, пусть придетъ ко мн… Онъ еще у васъ живетъ?

— Да.

— Ну, онъ скоро передетъ.

— Онъ здсь внизу ждетъ меня.

— Почему же онъ не вошелъ?

— У него нтъ разршенія.

— Какія у насъ строгости: племянникъ министра не можетъ навстить друга. Идите, благодарю. — Онъ еще разъ пожалъ ея руку и отпустилъ ее.

XXV

Дня черезъ четыре посл этого свиданія Наталья Валентиновна получила письмо, на конверт котораго стоялъ штемпель: «почтовый вагонъ», на адрес она сразу узнала руку Зигзагова и торопливо распечатала письмо. Оно состояло изъ двухъ строкъ.