Канун
Шрифт:
— Я подаю въ отставку! — сказалъ онъ, поклонился и вышелъ. Левъ Александровичъ не остановилъ его ни однимъ словомъ и не пошелъ вслдъ за нимъ.
Въ тотъ же день Корещенскій подалъ въ отставку и получилъ ее чрезвычайно быстро. Очевидно, она уже была заготовленіи и состоялась бы даже безъ его просьбы.
Все это происходило въ первую недлю посл новаго года. А на юг въ это время начался процессъ, извстія о которомъ съ жадностью ловились въ Петербург. Были въ обществ легковрные люди, воображавшіе, что именно на этомъ процесс Балтовъ покажетъ
Самъ Левъ Александровичъ былъ теперь весь поглощенъ новой дятельностью, у него не было свободной минуты. Организація заново вдомства, пріемы новыхъ людей, сортировка прежнихъ дятелей, все это отнимало у него вс часы.
Наталья Валентиновна видла его только мелькомъ, когда онъ забгалъ къ ней, чтобы поцловать ея руку. Володя приходилъ къ ней съ блднымъ лицомъ и докладывалъ о новыхъ мрахъ, которыя вс были ясны и не оставляли никакихъ сомнній. Наталья Валентиновна выслушивала его и они въ угрюмомъ молчаніи проводили время.
Однажды онъ сообщилъ ей о томъ, что Максимъ Павловичъ на юг арестованъ и очень былъ пораженъ тмъ, что она на это совсмъ не откликнулась, только въ глазахъ ея онъ замтилъ какое-то странное глубокое выраженіе.
Какъ-то разъ, здороваясь съ нею передъ обдомъ, Левъ Александровичъ сказалъ ей.
— Ну, я, кажется, угодилъ теб, Наташа. Твой другъ Зигзаговъ былъ арестованъ тамъ, но это зависло не отъ меня. Сегодня послано распоряженіе о его окончательномъ освобожденіи. Завтра начнется процессъ, но онъ въ немъ явится только свидтелемъ, ему не грозитъ никакая опасность.
Наталья Валентиновна просвтлла и посмотрла на него съ благодарностью.
Прошло еще три дня. Володя принесъ извстіе объ окончаніи процесса.
— И что-же? — спросила Наталья Валентиновна.
— Четыре смертныхъ казни! — отвтилъ Володя.
Лицо Натальи Валентиновны потемнло. Она не слдила за процессомъ, она не знала лично никого изъ участвовавшихъ, она только видла ихъ на вечеринкахъ у Максима Павловича. Лично ничья судьба не была ей близка, но ей было мучительно сознавать, что эти казни будутъ совершены подъ покровительствомъ Льва Александровича.
— Неужели это совершится? — спросила она Балтова въ тотъ же день.
— Милая Наташа, это не я присудилъ ихъ… Мн не принадлежитъ право присуждать и миловать. Но Зигзаговъ свободенъ, чего же теб еще нужно? Это наибольше, что я могъ сдлать. Какъ ни дорога ты мн, но мы не можемъ по своимъ личнымъ симпатіямъ передлать всю юстицію… Намъ, Наташа, надо сегодня же ршить нашъ вопросъ, который для меня важне всхъ моихъ служебныхъ длъ. Ничто уже не мшаетъ намъ обвнчаться и я все приготовилъ для этого. Мы сдлаемъ это безъ всякаго шума. Въ маленькой домовой церкви, въ присутствіи нсколькихъ довренныхъ лицъ. Это должно пройти совершенно незамтно, но, конечно, оно сейчасъ же будетъ замчено и сыграетъ свою роль. Ты готова?
— Я всегда къ этому готова, Левъ Александровичъ, — сказала Наталья Валентиновна, но въ голос ея какъ будто не доставало энергіи и твердости.
Несомннно,
Но Левъ Александровичъ не замтилъ этого. Онъ считалъ этимъ разговоръ конченнымъ. Онъ только прибавилъ.
— Мы сдлаемъ это въ будущее воскресенье. Это отниметъ у насъ полтора часа времени, не больше. Я такъ дорожу временемъ, — прибавилъ онъ смясь, — что даже на такое событіе, какъ наше внчаніе, не могу удлитъ больше, какъ полтора часа. Но зато, милая Наташа, лтомъ я возьму отпускъ и мы съ тобой отдохнемъ какъ слдуетъ за границей.
И вдругъ однажды ей подали письмо съ почеркомъ Зигзагова. Это тмъ больше удивило ее, что она уже не ждала отъ него письма. Послдняя его записка съ дороги была какъ бы прощаніемъ.
Она сидла въ своемъ будуар, тотчасъ посл утренняго кофе. Прочитанное письмо лежало у нея на колняхъ. Лицо ея, казалось, вдругъ, въ одно мгновенье, похудло и на немъ легли глубокія темныя тни.
Такъ просидла она нсколько часовъ. Въ квартир была тишина. Ей казалось, что она уже не живетъ, а замуравлена подъ землею въ глубокомъ темномъ склеп. Въ голов ея мелькали мысли, какъ бы оторвавшіяся отъ событій ея Петербургской жизни, и вс, какъ одна, они говорили о томъ, что она давно уже не живетъ настоящей своей жизнью.
Что-то враждебное ея душ все время совершается вокругъ нея. Это ежеминутно давитъ и оскорбляетъ ее, а она старательно отталкиваетъ все это отъ себя. Она обманываетъ себя. Ради душевнаго спокойствія, она оплела себя стью лжи. Но это письмо, точно острый ножъ, рзануло по тмъ стямъ и они прорвались въ тысяч мстъ, и вотъ настоящая живая ложь вцпилась въ нее своими когтями. И какъ будто передъ ея глазами открылось что-то новое…
Послышались торопливые шаги, она прислушалась. Это — Володя, это его шаги.
Онъ какъ-то стремительно приближался и вотъ онъ вбжалъ въ комнату. Въ рукахъ у него бумага.
— Что это?
— Телеграмма. Сейчасъ получилъ отъ редактора Курчавина. Съ юга… Невроятно… ужасно…
— Что, Володя, что?
— Максимъ Павловичъ застрлился. Сегодня въ одиннадцать часовъ утра. Вотъ прочитайте.
Онъ поднесъ къ ея лицу телеграмму, она прочитала: «выстрломъ изъ револьвера въ високъ. Смерть была моментальна»…
И Володя смотрлъ на Наталью Валентиновну и изумлялся тому, что извстіе какъ будто не произвело на нее никакого впечатлнія.
Но что за лицо у нея! Онъ никогда еще не видалъ его такимъ.
Она медленно подняла руку, взяла письмо, лежавшее у нея на колняхъ, и сказала ему.
— Читайте это, Володя…
Володя взялъ письмо. Прошло минутъ пять. Руки его задрожали и онъ съ силой скомкалъ въ нихъ бумагу.
— Слушайте, Наталья Валентиновна, — глубокимъ надорваннымъ голосомъ сказалъ онъ:- посл этого… я не могу оставаться въ дом моего дяди…
— Вы не слышите? — спросилъ онъ, пристально взглянувъ на нее и видя, что глаза ея устремлены куда-то въ неуловимую точку.