Кхаа Тэ
Шрифт:
Ребекка резко отстранилась от юноши и с непониманием окинула его подозрительным взглядом.
– Друга? У тебя есть друг на Большой Земле, а ты все это время молчал?
Годфри тяжело вздохнул. Надо было раньше рассказать златовласке о гноме. Сейчас беседа может вылиться в обиду и придирки. Но по велению судьбы, молодому барону не пришлось пускаться в долгие разъяснения. Неподалеку, послышались чьи-то голоса, и свет десятков факелов озарил Дубраву. Наполовину обнаженные ветви деревьев и кустарников, открывали приемлемый обзор. Бело-зеленые хитоны, схожие с заблудшими призраками, мелькали
– Храмовники...
– позабыв о гневе, испуганно прошептала Ребекка.
– Они идут за нами...
Паренек оглядел внезапно посветлевшую чашу. Бежать было некуда, да и спрятаться они не успеют. Хладнокровно и бегло оценив ситуацию, юноша тут же нашел решение. Покорнейшая благодарность книгам о приключениях, что ему удалось прочесть! Он взял лицо девушки в ладони и ровным тоном произнес:
– Бекка, слушай меня внимательно и не перечь. Есть одна возможность уклониться от расспросов церковников, но вряд ли тебе такой вариант придется по нраву. Если мы избежим проблем, то после, ты вправе меня наградить сотней оплеух. Ты даже можешь меня убить, если тебе заблагорассудиться, - на его губах промелькнула печальная улыбка.
– Ладно, - быстро кивнула девушка, но бить или лишать жизни друга, она не собиралась, какой бы ужасной не была его задумка. Огни приближались с неимоверной скоростью, словно грозя, тут же, отправить двух ребят на костер.
Годфри ловко протянул руку к голове Ребекки и одним движением растрепал ее золотистые волосы. Затем он откинул назад полы своего плаща и выправил рубаху из брюк. Когда юноша протянул ладонь к груди девушки, дабы развязать шнурок, она испуганно подалась назад. Но парень, обхватил ее за талию и настойчиво притянул к себе.
– Доверься мне, я не причиню тебе зла, - прошептал он. Ребекка, тяжело дыша, кивнула, почувствовав, как корсет ослабевает, обнажая тонкую ситцевую нательную сорочку. До нее стал доходить смысл аферы задуманной Годфри, и от осознания того, что может произойти дальше, она сгорала от стыда.
Голоса становились все явственнее. А свет факелов, устрашающими багровыми бликами, заплясал на пылающем от смущения лице девчушки.
– Я клянусь, что за этот поступок, я буду просить у тебя прощение до конца жизни, - пытаясь сохранить самообладание, проговорил молодой барон.
– Годфри, пожалуйста, давай мы обсудим это позже, - еле слышно произнесла Ребекка. Его действия, в иной ситуации были бы неприемлемыми, и она точно наградила бы дворянина пощечиной, но сейчас, они спасали их от виселицы и костра. Златовласка готова была предстать легкомысленной особой в глазах селян, но только бы не оказаться в плену у адептов Тарумона Милосердного, не попасть в мерзкие лапы Тивара, не подвергнуть опасности отца и братьев.
В следующее мгновение, пламеники окружили их со всех сторон, а голоса братьев Вечного Света, словно рой злобных ос, зажужжал в ушах, но Ребекка ни видела и не слышала всего этого. Она почувствовала, как рука Годфри, задрав платье, осторожно легла ей на бедро, а его губы прильнули к ее устам.
Никогда доселе, златовласка не знала вкуса любовных игр. Она не ведала ничего о поцелуях или прикосновениях Эйги, что правила человеческими
Девочка ощутила, как ее щеки вспыхнули, и волна стыда окатила тело, но отступить она не могла, ибо сейчас на нее с Годфри, разинув рот, взирало несколько десятков храмовников.
Прелюбодеяние, среди сановников ордена Тарумона Милосердного, считалось непростительным грехом. Ибо сам Пророк хранил целомудрие до той роковой минуты, пока пламя костра не начало пожирать его плоть.
Но не все братья и, тем более, Верховные жрецы следовали уставу. Частенько можно было видеть церковников в борделях Мендарва, а некоторые даже осмеливались заводить себе любовниц. Но жалование священнослужителей разнилось, а плотские утехи для адептов Вечного света были доступны, лишь под мелодичный звон монет. Те, кто не достиг высшего чина и не обогатился, порой так и доживал свой срок, не вкусив плодов запретной любви.
Большинство присутствующих храмовников, включая брата Конлета, принадлежали, как раз к той незавидной части ордена. Узрев в Дубраве, предающуюся любви молодую парочку, они оторопели, вытаращив глаза, а некоторые, стали пунцовыми, эдакими спелыми помидорами на грядках фермеров.
Гробовое безмолвие и тихие вздохи продолжались недолго. Скинув с себя пелену потрясения, брат Конлет обрел, наконец, дар речи.
– Да осветит ваш путь свет Тарумона Милосердного, - неровным голосом, но вполне громко произнес он.
Годфри с неохотой оторвался от губ Ребекки, но продолжая ее крепко прижимать к себе, неторопливо повернул голову к храмовнику.
– Да, снизойдет Его Благодать на ваше чело, - недовольно проговорил паренек, стараясь поставить в известность священнослужителя, что крайне огорчен тем, что его отвлекли от плотских забав.
Брат Конлет, почувствовал, как в его тщедушном разуме воспламенилась искра ярости. Этот зазнавшийся щенок, не только кичился своим титулом да холодно относился к представителям церкви, так еще бесстыдно развлекался с местными девицами в лесу, пренебрегая приличиями.
– Позвольте полюбопытствовать Ваше Высочество, чем вы занимаетесь в столь поздний час под сенью Дубравы?
– речь храмовника звучала елейно, не выдавая презрения.
Ребекка стыдливо уткнулась лицом в плечо Годфри, вложив в руки друга бразды правления своей судьбы. Златовласка, даже если бы и пожелала, не смогла промолвить ни слова. Она усердно стремилась унять дрожь, которая охватила тело, то ли от страха, толи от стыда, то ли от минувшего поцелуя. Да к тому же, ладонь Годфри все еще находилась на ее бедре, и казалось, обжигала, подобно раскаленной стали.
Но сам юный барон был холоден, словно лед, как и полагается аристократу. Его губы скривились в усмешке. Он одарил священника ироничным взглядом и лишь потом, с ехидством промолвил:
– А что вам пришло на ум, когда вы созерцали нашу тайную встречу?
Бордовая краска залила лицо и лысину, идеально сияющую в свете луны, а в душе упитанного святоши разразилась буря, готовая вырваться наружу смертоносным ураганом. Ярость подстегивалась тихими смешками, что раздались в рядах храмовников.