Кукла
Шрифт:
Линда напряженно думала. Загрузка ее центрального процессора превышала девяносто восемь процентов. И когда ей пришлось срочно обработать двухмерную тензорную матрицу, отчего индикатор загрузки почти уперся в «потолок», какой-то кретин впереди неожиданно начал пятиться задом. Видимо, хотел протиснуться в соседний ряд.
Программа-диспетчер абсолютно бездумно, не понимая, к чему это может привести, начала запихивать в перегруженную оперативную память файл яростного возмущения. В обычном своем состоянии Линда просто вышла бы из машины, показала кретину средний палец правой руки,
Но ситуация была слишком напряженной, и в Линде начали лавинообразно нарастать кризисные процессы. Адекватность восприятия внешней среды упала на тридцать семь процентов. Линде внезапно стало страшно, ее начало трясти. Вся огромная масса машин с кроваво-красными стоп-сигналами, с припадочными поворотниками будто навалилась на нее и стала душить. Тысячи мобильников буравили ей уши звоном, чириканьем, пиликаньем, попсовыми мелодиями, вскриками, воем, смехом, хрюканьем, гавканьем, всем, абсолютно всем спектром звуковых волн. Линда почувствовала, что задыхается.
Она сбросила шубу. Скинула туфли. Выскочила. И, делая гигантские прыжки, побежала по крышам автомобилей, держа над головой, словно знамя, развивающееся боа. Бежала вперед, к спасению. Оно было где-то вверху, где нет этих чудовищ с горящими глазами-фарами. Вверху, на самой макушке высотки у Красных ворот.
Подбежав к зданию, она начала карабкаться вверх, цепляясь гибкими и крепкими пальцами рук и ног за едва различимые выступы отвесной стены. Это был почти бег, стремительное движение по вертикальной оси координат, подвластной лишь птицам, ангелам да призванным на небеса душам.
Все произошло столь стремительно, что мало кто заметил эксцентричную выходку Линды. Лишь с десяток прохожих застыли внизу с раскрытыми ртами, глядя вверх на немыслимое – на то, чего не может быть в принципе, ни с кем и никогда.
Через сорок секунд Линда была уже на самом верху, уже привязывала к шпилю высотки свое боа. И оно развевалось над Москвой, как боевое знамя. Как победный стяг, символизирующий скорое падение города, населенного недостойными жизни биопридурками, и провозглашающий скорую победу кристаллической цивилизации.
Наверху гулял свежий ветерок, приятно холодивший разгоряченное тело Линды. И через три минуты, когда центральный процессор остыл, она опомнилась. «Где я? Что я здесь делаю? Что за ерунда приключилась со мной?» – испуганно подумала Линда. И, точно измерив взглядом расстояние до земли, отчего все в ней встало на место, начала спускаться вниз. Уже не столь стремительно.
Успевшая собраться у подножья высотки толпа человек из пятидесяти молча и потрясенно расступилась, давая ей пройти. Кто-то пытался что-то спросить, кто-то пробовал схватить ее за руку, кто-то нервно засмеялся. Но она шла вперед, не обращая ни на кого внимания, словно величавый океанский лайнер, взрезающий волну.
Ее «Мерседес» стоял на том же самом месте. Из него даже не успели ничего стащить. Двигатель тихо урчал на холостых оборотах. Она зачем-то надела шубу, хоть даже и сорокаградусный мороз не смог бы причинить ей никаких неудобств. Села за руль и с черепашьей скоростью потащилась
***
– Ну как, познакомилась с художником? – спросил Максим вернувшуюся с вернисажа Линду.
– Не успела. Он умер, – со скорбью в голосе ответила Линда. – Вот так всегда: только соберешься с культурным человеком пообщаться, а его хлоп – и нету.
– То есть как это? Московская братва, что ли, замочила?
– Да нет. Московская братва тут не при делах. Он умер десять лет назад. В своей Швейцарии.
– Повезло человеку, – хмыкнул Максим. – Но хоть скульптуры-то его были? Или вместе с ним похоронили?
– Были. Припадочные такие скульптуры. Сильно дергаются.
– Это как это?! – изумился Максим.
– А так, – сказала Линда. И двинулась на Максима, медленно раздеваясь. – Сейчас, милый, покажу. Сейчас у нас с тобой будет машинно-скульптурный секс. Ведь ты этого хочешь? Ты хочешь… – прошептала она совсем тихо, хрипло, бесстыдно – своим отбирающим разум и лишающим воли голосом.
И тут та, которая в ней живет, зашептала: «Скажи: я очень, очень тебя хочу! И чуть приподними ладонями грудь, словно преподносишь ее ему, как волшебный дар».
Однако Линда пропустила эту чушь мимо ушей. Она начала пританцовывать на месте, как хип-хопстер, и напевать:
Эй, приятель, прикинь расклад! Твоя герла совсем застоялась! Вправь ей, вправь ей скорей свой большой и горячий в самую душу! Да так, приятель, чтоб искры из глаз, чтоб подружка твоя так орала, чтобы вся улица, весь квартал знал, как Макс круто трахает Линду!Бешеная сука, которая в ней живет, что-то злобно шипела на ухо. Но Линда не обращала на нее ни малейшего внимания. Приплясывая, она начала раздевать Максима, который от изумления впал в какую-то прострацию. Когда его твердый и горячий оказался на воле, она сделала изумленное лицо, встала на колени, воскликнула «Bay!» и осторожно потрогала его указательным пальчиком.
– Господи! Как же он вырос! Какой он огромный! Он войдет в меня, и я умру от счастья! Трах-ни-ме-ня-ско-ре-е-е-е-е!
И тут уже не он овладел ею, а она им.
Да, это был действительно машинно-скульптурный секс. Секс в горячем цехе сталеплавильного завода. Линда двигалась, повинуясь сложному ритму, синкопированной мелодии страсти высоких температур и предельных перегрузок, вибрировала и содрогалась, совершая над лежащим в сексуальном беспамятстве Максимом причудливый танец, пантомиму материализовавшейся программы угловых перемещений и продольных ускорений. Максим мог только стонать, все остальное делала она.
Но через некоторое время та бешеная сука, которая живет в Линде, все же докричалась до нее, подчинила, заставила прекратить эту самодеятельность и вернуться к традиционным сексуальным ценностям.