Мальчик

Фергус

– Клянусь, - сестра важно надула щёки.

– И я тоже клянусь, - повторила Рин.
– Так ты хочешь есть?

На лице мальчика отразилась мучительная борьба между недоверием и голодом. В конце концов, голод победил.

– Хорошо, - согласился он.
– Но если князь отрубит мне руку, моя рука будет являться вам во сне привидением.

Рена тихонько взвизгнула, представив себе эту картину.

Когда они втроём вернулись к склепу, все последние слова были уже сказаны. Гроб с телом матери опустили в холодную тёмную яму, и кладбищенские

рабочие накрыли его толстой мраморной плитой.

Живые, занятые похоронами, даже не заметили грязного оборванного мальчишку, проникшего в склеп вслед за княжнами. Рин повертела головой, прикидывая, к кому бы обратиться. Отца трогать лучше не стоило: князь Люций стоял у самой могилы и был абсолютно раздавлен. Если бы Рин с ним заговорила, он, может быть, даже и не услышал бы.

К Фенрису, дедушке сьерду Блейн и его сыновьям - тем более. Они-то её услышат, но, вряд ли, чем-нибудь помогут. Фенрис уж точно не проявит к незнакомому бродяжке никакого интереса. Только задерёт свой длинный нос и прикажет выгнать мальчика.

Тогда Рин решительно дёрнула за рукав старого рыцаря сира Аппия Стоуна, княжеского кастеляна.

– Идём, ты мне нужен, - приказала она, не допускающим возражения тоном. Старик Аппий казался грустным, как и все в этом склепе, но всё же снисходительно улыбнулся девочке.

– Слушаюсь, маленькая княжна.

Рин отвела его в тёмный угол, где ждала Рена вместе с мальчиком.

– Вот, - сказала она, показывая удивлённому кастеляну маленького оборвыша.
– Его зовут Корвус. Я хочу, чтобы его накормили и привели в порядок.

– Но госпожа...
– с сомнением протянул кастелян.
– Не думаю, что это разумно. Где родители мальчика, и что он здесь делает?

Корвус исподлобья взглянул на старого рыцаря. Увидев цвет его глаз, Стоун вздрогнул.

– У него нет родителей, Аппий, - ответила Рин.
– У него вообще никого нет, и он очень голоден. А ещё у него умерла мама.

Старый кастелян мгновенно снова стал грустным. На секунду Рин подумала, что сейчас он погладит её по голове, как часто делал в детстве, но ошиблась. Последнее время люди вообще редко к ней прикасались. Кроме мамы.

– Хорошо, я прослежу, чтобы его накормили, - кивнул Стоун.
– Но что с ним делать потом? Мы же не можем поселить бродяжку в замке, ваш отец этого точно не одобрит.

– Тогда пристрой его куда-нибудь, - Рин с раздражением дёрнула подбородком.
– Пусть работает вместе со слугами или...

– Я не хочу быть слугой, - угрюмо перебил Корвус. Это был первый раз, когда он открыл рот с того момента, как они вошли в склеп.

– Хорошо, пусть не слугой. Тогда найди ему другое занятие, Аппий. Этому мальчику негде жить.

– Слушаюсь, госпожа, - сир Аппий коротко поклонился и повернулся к Корвусу.
– Держись рядом со мной, мальчик. Когда похороны закончатся, я отведу тебя в замок.

На секунду Рин показалось, что Корвус готов сбежать, но мальчик остался на месте. Рин кивнула ему, взяла Рену за руку и вернулась на своё место у гроба рядом с отцом.

***

Эти похороны стали самым тяжёлым эпизодом в жизни Рин. Никогда ещё девочка не чувствовала себя такой уставшей. Вернувшись в замок и оказавшись, наконец, у себя, она первым делом сбросила тяжёлое траурное платье, ещё утром казавшееся ей таким нарядным. Теперь же оно давило на плечи инородным грузом.

Старая няня усадила девочек-княжон в ряд перед зеркалом и стала по очередь расплетать им косы, змеями обвившиеся вокруг головы. Из зеркала на Рин смотрело собственное лицо, почти такое же, как у сестры, за исключением волос и глаз.

Волосы Рены были тёмно-каштановыми и очень тяжёлыми, а ещё они вились непослушными кольцами, отчего няня каждое утро ругалась. Рин же досталась прямая и очень светлая шевелюра. Зимой иногда казалось, что на голове девочки лежит снег.

Глаза обеим сёстрам достались от мамы, серо-голубые. "Вот если бы взять ваши цвета и смешать их вместе, то получилось бы как у неё", - часто говаривал отец. Рена унаследовала от матери небесную голубизну, а Рин - сплошную серость. У Рены глаза получились яркими и сияли, будто две звезды, а у Рин - холодными и отливали серебристым, как чешуя.

– А у того мальчика они были почти белыми, - вслух произнесла она, непроизвольно вспомнив глаза Корвуса.

– У какого мальчика?
– заинтересовалась няня.

– Которого мы встретили на кладбище, - простодушно ответила Рена и тут же выложила няне всю историю, не успела Рин и слова вставить.

– Белые глаза...
– задумчиво протянула няня.
– Не нравится мне это ваше знакомство. Белый цвет - цвет смерти. Так что держитесь от этого мальчика подальше. Вдруг он одержим духом?

Няня была женщиной просвещённой, поэтому Рин ей верила. От няни она узнала массу полезных вещей. Например, то, что демоны врут и им нельзя доверять, гномы обсчитывают при сделке и подсовывают вместо золота твёрдый огонь, а в горах Монтес есть ворота смерти, из которых по ночам вылезают мертвецы и воруют маленьких девочек. Она решила, что проследит, чтобы Рена никогда больше не приближалась к Корвусу.

– Хотите, расскажу сказку про белые глаза?
– предложила няня.

Няня знала тысячи сказок. Долгими зимними вечерами, когда замок цепенел от холода и девочки жались к огню в камине, она рассказывала их, покачиваясь в старом кресле и вяло шевеля спицами. А вот петь она не умела.

Песни им всегда пела мама. Всем, даже Фенрису, хоть он и не её сын. Она делала это поздно вечером, уложив детей по кроватям, чтобы им лучше спалось. А иногда она пела по утрам, когда светило солнышко и у неё было хорошее настроение. Как няня знала сказки, так и мама знала все песни королевства: новые, старые и древние.

У каждого была своя любимая песня. Рена предпочитала новые, которые сложили при дворе королей де Солис. Нежные и печальные баллады о любви русалок и демонов, благородных рыцарей и прекрасных дев. О том, как они смешивались кровью и менялись сердцами, чтобы быть вместе навечно.