Марь
Шрифт:
— Отойди-ка в сторонку. Я сам.
— Шутишь? — возмущенно спросил Apec. — На детей с оружием?
— Современных детей оружием не напугать. Они в своих стрелялках и не такое видели.
— Дяденьки… ну, пожалуйста.
Стэф вздохнул и открыл дверь.
С той стороны, взявшись за руки, стояли два ребятенка: мальчик и девочка лет семи. Они были чумазые, как чертенята, испуганно жались друг к другу и закрывались ладошками от направленного на них луча фонарика.
— Да что б
— Ярко, дяденька, — пискнула девчушка. — Глазкам больно.
— Ой, простите. — Apec опустил луч фонаря ниже. Теперь в его свете были видны перепачканные в грязи босые ноги детей. — Вы откуда? — спросил он. — Почему такие чумазые?
— Мы с болота, — сказал мальчик, крепко сжимая руку девочки. — Мы потерялись, а потом чуть не утонули, а потом заблудились…
— А теперь нашлись, — перебила его девочка. По всему выходило, что девочка в этом тандеме была главной. — Дяденьки, мы кушать хотим. Можно нам войти?
— Вот же я тупой, — простонал Apec и сунулся к двери. — Конечно…
— Стоять! — Стэф перегородил ему путь стволом карабина.
— Охренел?! — Apec глянул на него удивленно и зло. — Малые неизвестно сколько по болоту болтались. Их же родители ищут! Эй, мелюзга… — Он снова сунулся к двери, а Стэф снова преградил ему путь.
— Сейчас все будет, — сказал он и перевел взгляд с Ареса на ребятишек. — Когда, говорите, вы заблудились?
Мальчик вместо ответа разревелся, размазывая по щекам грязь и слезы. Девчушка явно была побойчее. Именно она и ответила Стэфу:
— Мы не знаем. Мы не помним, дяденька.
— А мама ваша где живет?
— Там! — Девчушка неопределенно махнула рукой.
— А номер ее телефона ты знаешь? Мы ей позвоним.
За его спиной застонал Apec.
— Стэф, ты даешь! Они ж малые! Откуда им знать номер телефона?
Мальчик заплакал еще громче и жалобнее. От его плача разрывалось сердце. Наверное, это такой безусловный рефлекс у всех нормальных взрослых на детский плач. Вот только Стэф не считал себя в полной мере нормальным.
— Нам очень холодно. — Девочка сложила чумазые ладошки в умоляющем жесте. — И мы голодные, дяденьки! Можно нам войти?
— Нет, — сказал Стэф, оттирая плечом Ареса. — Нет! Вы не можете войти! Я вам запрещаю!
Теперь заплакала уже и девчушка. Громко, отчаянно, навзрыд.
— Ну ты и скотина! — прохрипел Apec и попытался оттолкнуть Стэфа от двери.
— Смотри, — сказал Стэф, дулом карабина указывая на порог.
Порог даже не нужно было подсвечивать — вырезанные на нем символы мерцали зеленоватым светом. А ярче всего светилась разделительная черта.
— Это что за хрень? — спросил Apec с недоумением.
— Это защитные ставы.
— От кого?
— Дети там тоже есть. — Стэф снова указал стволом карабина на вырезанные на черном дереве фигурки. Фигурки эти светились не так ярко, как разделительная черта, но уж точно ярче остальных.
— И что? Мы теперь будет расстреливать любого ребенка, который окажется перед нашей дверью? Ты нормальный вообще?!
— Любого не будем, — задумчиво ответил Стэф, а потом перевел ствол на детей и спросил: — Так как насчет номера телефона, детишечки?
Детишечки синхронно перестали плакать и так же синхронно сделали шаг к двери. В их движениях больше не было детской наивной неуклюжести. Их движения стали порывистыми и выверенными до миллиметра. Примерно в миллиметре от порога они и остановились. А символы на пороге засветились в два раза ярче.
— Пусти нас в дом, дяденька, — сказала девочка глумливым каким-то тоном, вроде бы по-прежнему детским, но в то же время совершенно не детским голосом.
— И что будет, если я вас пущу? — спросил Стэф, чувствуя, как встают дыбом волосы не только на затылке, но и в бороде.
— Мы покушаем, — ответил ему мальчик таким же глумливым тоном, как у девочки.
— А что вы будете кушать, детишечки?
— Стэф… — прошептал за его спиной Apec. В голосе его больше не было укора и осуждения. Теперь в нем было недоумение и, кажется, легкий испуг.
— Мы сожрем сначала тебя, дяденька, — девочка улыбнулась. — А потом второго дяденьку.
— Очуметь, — простонал Apec. — Во детки пошли!
— А это не детки. — Стэф отступил от порога, спиной оттесняя Ареса от двери.
— А мы не детки. — Девочка продолжала улыбаться. Улыбка ее делалась все шире и шире, губы истончались, а зубы удлинялись до тех пор, пока рот ее не превратился в оскаленную черную дыру. С головой девочки тоже происходили удивительные метаморфозы: она раздувалась, как воздушный шарик, волосы вместе с кусками плоти слезали с этого шарика кровавыми ошметками. Зрелище было одновременно пугающее и завораживающее. Стэф пришел в себя, когда из-за частокола зубов, извиваясь, выскользнул длинный синюшный язык.
— Чтоб меня! — Apec метнулся к двери одновременно с урчащими от голода и ярости существами, захлопнул, задвинул засов и для надежности привалился спиной.
— Вот и я про то, — сказал Стэф. — А ты говоришь бессердечный!
В дверь врезали с такой силой, что она вздрогнула. Apec, чертыхнувшись, отшатнулся.
— Открывайте, дяденьки! Не бросайте сироток на погибель! — глумилось существо, которое всего минуту назад было милой девчушкой. — Покормите сироток, дяденьки! Мяском покормите, кровушкой попоите!