Песочные часы

Романовская Ольга

— Дурочка ты! Он же такой же мужчина, может испытывать и вызывать чувства. Я же сначала тоже такая, как ты была: дикая, замкнутая, к себе его не подпускала. А потом всё как-то само собой вышло, особенно после того, как он вторую торху завёл. В итоге ту вторую он другу подарил, тем более что девчонка с норовом оказалась, а я каждое утро просыпалась с ним рядом. Он для меня как муж, жизнь отдать за него готова. Мой Сотьер.

Торха обернулась, отыскав своего норна в толпе и послала ему улыбку.

— А импари…

— Импари —

младшая жена, не из благородных. Жена, носящая фамилию мужа, но не получающая его титула. После его смерти она ничего не получает, если только супруг в завещании не упомянет, зато её дети — норны. Мне кажется, — взволновано шепнула она, — что Сотьер уже кольцо заказал. Иначе зачем он о чём-то с ювелиром говорил, оставив меня на улице? Тем более, что любовницы у него уже нет, — женщина самодовольна улыбнулась, давая понять, что приложила руку к избавлению от соперницы, — а жена умерла два года назад. Да и колокольчик сегодня не велел надеть — значит, вольную уже подписал.

Вольную… Значит, и такое возможно, без всяких сыновей, похожих на норна? Или я неправильно трактовала закон, и имелось в виду, что ребёнок должен понравиться норну? Да нет вроде, там ясно было сказано что-то о внешности. Первенец, копия отца.

— Анарина, иди сюда!

Услышав этот голос, моя собеседница вздрогнула, извинилась и упорхнула к своему хозяину. Тот взял её за руки, что-то сказал. В ответ она просияла и поцеловала его в губы. Норн ответил на поцелуй и обнял её, потом повёл куда-то.

Потом я видела, как танцевала эта пара. Как она смотрела ему в глаза. Как после он взял с подноса два тонких бокала и, усадив торху на колени, отдал один из них ей. Слышала, как она смеялась, как вежливо, но без смущения, здоровалась с некоторыми дамами и кавалерами, обмениваясь с ними парой фраз.

Ей позволили остаться, даже когда объявили о выходе высочайшей особы — короля Никотаса Второго. Значит, не ошиблась, и уже аверда. Счастливая!

Но были и другие, которых не любили хозяева и которые боялись и ненавидели своих мучителей. Они жались у их ног, вздрагивая от каждого движения, прятали лица в ладонях и старались слиться с полом. На обнажённых руках виднелись следы ожогов и свежие царапины от плётки.

У одной даже была рассечена бровь. Недавно, потому что кровь ещё не запеклась. Торха стояла на коленях перед высоким широкоплечим мужчиной и испуганной скороговоркой повторяла: 'Я сейчас всё вытру, пятна не будет!'. Оказалось, что она нечаянно пролила несколько капель вина ему на одежду. За это и ударил. А потом, будто было мало, заставил девушку вытирать вино собственным платьем.

— Усерднее, тварь! — схватив её за волосы, норн ткнул несчастную носом в пятна. — А то языком будешь лизать!

— А и правда, Тадеуш, пусть языком полижет, — с готовностью откликнулся его друг.

— Слышала?!

Торха даже

не попробовала возразить, сделав то, что от неё хотели.

Потом тот же друг 'вспомнил', что Тадеуш ещё не показывал свою красотку, и девушку потащили в соседнее помещение 'на смотрины'. Вывели в проходную комнату, в которой торхи должны были дожидаться своих хозяев, и, кажется, раздели.

Я не смотрела, но, так как стояла неподалёку от двери, слышала сальные комментарии и унизительные приказы развлекающихся со скуки дворян.

Подавив желание высказать всё, что я думаю об этих людях, сжимая кулаки, я забилась в уголок, напоминая себе, чем карается оскорбление норна. А оскорбить хотелось.

Та торха была такой покорной, такой забитой… Позволь мой хозяин что-то подобное, я бы сопротивлялась, ему бы пришлось меня заставить.

По сравнению с той скотиной Тадеушем виконт Сашер Ратмир альг Тиадей казался светлым духом.

— Чтоб тебя на том свете разодрали все демоны Тьмы! — услышав громкое 'Не надо!' девушки, я не выдержала и разразилась проклятиями, жалея, что под рукой нет ничего, чем можно убить. А то бы, видит Шоан, вошла бы в соседнюю комнату и прикончила эту свинью.

Они же наверняка её насилуют, а никому и дела нет! Как же, если один из насильников — её хозяин, а другой — его друг, получивший разрешение приятеля, то всё в рамках закона! А, может, не насилуют, а избивают, потешаясь над попытками жертвы защититься.

— Будьте прокляты до девятого колена! Чтоб вороны выклевали ваши глаза, а мародёры разграбили могилу! Чтобы вас изнутри съели черви! — гневные слова рвались из горла нескончаемым потоком.

Не выдержав, я встала, выхватила из рук оторопевшей хыры неоткупоренную бутылку и решительно направилась к двери.

Я не буду это слушать, я не стану этому потворствовать. Пусть убьют, но я помогу этой девушке. Да и для меня мучения рабства кончатся. Всё равно до повешенья не доживу, умру ещё в руках квита. Может, он сжалится и первым же ударом сломает мне позвоночник. Или меня убьёт дружок этого Тадеуша.

Подойдя к двери, глубоко вздохнула, взяла оружие поудобнее и потянулась к дверной ручке.

— Отдай, ненормальная, мне твой труп не нужен! — бутылку у меня отобрали, ухватили за талию и оттащили подальше.

Я отчаянно впилась ногтями в руки хозяина, желая довести начатое до конца, но он был сильнее. Сжав одной рукой оба моих запястья, другой дал пощёчину, отрезвляя мысли.

— Ну, пришла в себя? Не лезь не в своё дело. О себе бы думала, а не о других. По-хорошему, прямо здесь тебя надо наказать за преступные намерения, но не хочется. Дома поговорим. От себя больше не отпущу, а то опять что-то в голову взбредёт.

Я дёрнулась и сжала зубы от боли — так сильно хозяин стиснул мои руки. А потом отпустил, оставив красные следы на коже.