Песочные часы
Шрифт:
— Двадцать три удара. По одному и тому же месту постарайся не бить. Кнут без шипов и утяжелителей. Если потеряет сознание — не продолжай.
Палач кивнул и показал орудие исполнения наказания. Норн придирчиво осмотрел его и велел дать второй для сравнения. В итоге выбрал тот, что на вид казался тяжелее.
— Ты спрашивала, жалеют ли провинившихся торх? — хозяин наклонился к моему уху. — Роналд только что пожалел. Дело не только в количестве ударов, но и в том, чем и как их наносить. При желании, Лей, тремя-четырьмя ударами можно сломать позвоночник. Но не этим кнутом, он только
Он ещё что-то объяснял, но я не слушала, обратив взгляд на помост, на спину этой девушки.
Резкий свистящий звук — и на кожу легла первая алая полоса.
Торха дёрнулась, но промолчала. Вскрикнула на третьем ударе и судорожно задёргала ногами. Я прекрасно понимала, что она сейчас чувствовала — сама пережила подобное. Квит хозяина был мастером своего дела и умел причинять боль не хуже палача.
— Можно и по ногам, — подал голос хозяин торхи, и кнут тут же прошёлся по пяткам осуждённой.
Он двигался снизу вверх, постепенно подбираясь к лопаткам, оставляя после себя кривые пояса кровоподтёков. Как и просили, палач не наносил ударов по одному и тому же месту, поэтому никаких увечий нанести не могли.
Торха рыдала, поджав ноги. Оставалось ещё три удара.
— Ладно, довольно, — барон поднялся со своего места, взошёл на помост и забрал кнут из рук палача.
Проведя рукоятью по позвоночнику рабыни, он затем упёр её в подбородок девушки, заставив её замолчать. Мне даже показалось, что несчастная затаила дыхание, ожидая продолжения пытки.
Её развязали. Прикрывая грудь руками, она стояла на коленях, держа спину выпрямленной — видимо, иначе не позволяли нанесённые удары. Стояла и беззвучно плакала. Волосы были мокры от слёз.
Барон внимательно осмотрел свою рабыню, а потом распорядился забрать её. Заметив хозяина, кивнул ему и поинтересовался, будет ли он у Георга. Он ответил утвердительно, встал и начал проталкивать меня к выходу.
Мне хотелось узнать, что же будет дальше с несчастной белокурой девушкой, но спросить я не решилась. После оказалось, что её всё-таки оставили торхой, но до первого проступка, какой бы характер он ни носил. Значит, повезло, и действительно нравилась владельцу, иначе бы ещё на помосте превратилась в хыру.
Увиденное на площади Слёз долго снилось мне в кошмарных снах. Каждый раз просыпаясь в своей комнатке, я ощупывала себя, обнимала колени и гадала, какое наказание выбрал бы хозяин. Был бы так же жесток, как первый норн, или пожалел, присудив минимальное количество ударов, как его друг.
Краем уха в начале зимы я слышала об очередной военной компании Арарга, наверное, такой же молниеносной, как кеварийская. В преддверие отъезда (коннетабль должен был осуществлять общее командование войсками), хозяин устраивал дружескую пирушку.
Помогая на кухне готовить пунш, жарить мясо и печь пироги, я гадала, возьмёт ли он меня с собой. По идее должен был, но ведь это военные действия, а торха должна следовать за хозяином в мирное время.
Промелькнула мысль о том, что, вернувшись,
Собирались к девяти часам вечера. Ограничиваться разговорами и выпивкой, от лёгкой до самой крепкой, не собирались, поэтому пригласили музыкантов и танцовщиц. Заказали и нескольких девочек, не из публичного дома, а более дорогих и образованных. Их называли куртизанками и даже приглашали на балы. Насколько я поняла, от проституток их отличало образование, разборчивость в клиентах и минимальная опасность подхватить какую-то 'плохую болезнь'. Говорят, таких женщин уважают при дворе, что некоторые из них крайне умны и даже сочиняют стихи.
Мне было поручено встречать гостей, проводить их в Большую гостиную и предлагать напитки. Разносили их хыры, я же просто узнавала предпочтения.
Куртизанки на первый взгляд ничем не отличались от норин, только одевались ярче, но не вульгарно. Все полукровки, с утончённым дымчатым макияжем, придававшим взгляду загадочность. Именно для них и варился пунш — не знаю, почему, но они предпочитали именно этот напиток.
Им тоже целовали руки, говорили комплименты и не позволяли себе грубостей.
Стоя в дверях в ожидании распоряжений, я наблюдала за компанией, удобно расположившейся на диванах и креслах. Восемь человек — пятеро мужчин и три женщины. Перед ними извиваются в танце две гибких танцовщицы. Они напоминали альвов — такие же стройные, высокие, светловолосые, голубоглазые. Не женщины, а мотыльки.
Музыканты были местные, типичные араргцы без иноземной крови.
Хыры то и дело сновали от гостя к гостю, принося и убирая тарелки, наполняя бокалы.
Двоих из друзей хозяина я знала: Шоанез (осенью они помирились) и Роналд, другие двое были мне незнакомы, но тоже военные. Один — командир отряда Наездников, другой — как-то связан с кавалерией.
На меня почти не обращали внимания, что не могло не радовать и давало возможность узнать больше о мире норнов.
— Что, опять очередную девчонку купил? — хозяин расслабленно откинулся на спинку кресла, поглаживая пальцами край бокала. — Сколько ты уже потратил на них денег, Абердин?
— Я не считал, — усмехнулся кавалерист, на поверку оказавшийся командиром лучшего полка королевства. — Дядя оставил солидное наследство, могу себе позволить.
— Да уж, спускаешь деньги на благотворительность! — рассмеялся Шоанез. — Ты их хотя бы пользуешь или сразу отпускаешь?
— Когда как, — уклончиво ответил Абердин. — Понимаешь, есть совсем молоденькие, подростки, а я не могу с такими, у меня ведь сестре пятнадцать. Такие просто живут, как служанки года два-три. Этих я из жалости покупаю, учу, в восемнадцать вольную даю. Разумеется, если почувствую проснувшийся интерес к мужчинам, беру в спальню. Знаешь, Шоанез, лучше я, чем какая-нибудь пьяная скотина в трактире, да и плохо, когда у девушки из-за первого раза на всю жизнь неприязнь к мужчинам.
— Значит, всё-таки пользуешь? — не унимался Шоанез. — Правильно, вольную нужно заслужить, а деньги отработать.