Разорванные узы
Шрифт:
Когда её глаза резко открываются, на мгновение выражение её лица остаётся незащищённым, прежде чем она фокусируется на мне, — и от того, насколько хрупкой она выглядит, у меня сводит желудок.
Ладно.
Пусть она разозлится, начнёт сыпать оскорблениями — это хотя бы отвлечёт меня, и, возможно, я даже получу ответы о том, какой мерзавец с ней это сделал. Моим Узам и моим кошмарным тварям нужна охота.
— Если ты планируешь калечить себя, чтобы регулярно привлекать моё внимание, я должен предупредить: я с радостью запихну тебя в обитую комнату,
Она моргает, на секунду замирает с открытым ртом, прежде чем её темперамент вспыхивает — и она прекрасно заглатывает наживку:
— Я знаю, что ты здесь не для того, чтобы отчитывать меня за то, что какая-то сука нанесла мне дешёвый удар. Я знаю, ты бы не пришёл из-за этого, а если ты всё-таки здесь ради этого, я просто сойду с ума, чёрт возьми.
Когда она пытается сесть, я сужаю глаза: она осторожно прижимает руку к голове. Я ничего там не вижу, но её кожа приобретает тошнотворно-зелёный оттенок, и она судорожно сглатывает.
В углу комнаты стоит мусорное ведро, но я заставляю себя остаться на месте. Вытягивать из неё информацию получается, только если довести её до предела, — и я лишь помогу ей продолжить её игры, если стану обращаться с ней так, как требует мои Узы.
Примет ли она вообще мою помощь, когда так ясно дала понять, что ничего не хочет от нас?
Хриплым голосом она всё равно злобно огрызается на меня:
— С чего бы мне ждать последней четверти мили, чтобы устроить такой трюк? С чего бы мне пробираться через реку, ползти на животе по камням и грязи, карабкаться по этой дурацкой вонючей конструкции, если я планировала… погоди, что именно, по-твоему, я сделала, чтобы вырубить саму себя? Господи, чёрт побери.
Драматично взмахнув рукой, она ещё сильнее бледнеет и оседает на кровать, слегка давясь. Тихий жалобный звук, вырвавшийся из неё, пропитан страданием, он жалок и мучителен — и я никогда больше не хочу его слышать.
Если я думал, что бороться со своими Узами сложно, это ничто по сравнению с усилиями, которые требуются, чтобы не броситься ей на помощь прямо сейчас. Я почти сдаюсь, но затем она поднимает голову — и ненависть, кипящая в пугающе-голубых глубинах её глаз, напоминает мне, что она, вероятно, всё равно не приняла бы мою помощь.
Мой тон ледяно-холоден:
— Меня не так просто одурачить. Ты отчаянно жаждешь внимания, и при наличии двух твоих Связанных рядом ты просто не смогла удержаться.
Её губы кривятся, и, к досаде, я обнаруживаю, что даже презрение смотрится хорошо на её идеальном лице — хотя я бы предпочёл, чтобы оно было направлено на кого-то другого, а не на меня.
— Как я могла привлечь внимание кого-либо из них, если Гейб убежал вперёд, а Гриффон даже не признал моего существования?
Чёрт.
Мои Узы не нравится, когда она говорит о других Связанных… а после нашей стычки мне это тоже не нравится. Нет ничего, чего бы я хотел меньше, чем испытывать подобные чувства, — и моё разочарование может поглотить меня заживо. Она сбежала от нас всех, презирает
— Ты должна быть благодарна ему. Гриффон заставил тебя пройти по лёгкому маршруту.
Её лицо каменеет, когда она откидывает одеяло, — и я ловлю себя на том, что уставился на все её ноги… всю их обнажённую длину. Что-то жизненно важное ломается в моём мозгу, и всё моё внимание сосредотачивается на одном вопросе: какого чёрта на ней нет штанов?!
Очевидно, не подозревая о быстром спуске в безумие, который я сейчас переживаю, Олеандр встаёт, лишь на мгновение колеблется, хватаясь за кровать, словно вот-вот упадёт. Подняв руку, она приподнимает подол рубашки — и я обнаруживаю, что на ней, на самом деле, есть шорты, просто они чертовски малы для того, чтобы носить их на занятиях в колледже, полном других Одарённых, особенно юношей студенческого возраста.
Когда она тихо стонет, я вырываюсь из своего безумия, но успеваю сделать лишь полшага к ней, прежде чем она выходит из комнаты, отталкивая меня, словно я ничто.
У меня нет намерения тащиться за этой инфантильной женщиной, как побитый щенок, — поэтому, несмотря на кипящую ярость, почти ослепляющую меня, я натягиваю спокойную улыбку на лицо и быстро веду её туда, где сейчас ждёт машина с Рейфом за рулём. Когда Олеандр поворачивается в сторону общежитий, словно собирается просто оставить меня позади, я хватаю её за локоть и разворачиваю.
Нас окружают студенты и оперативники Тактической команды, поэтому я изо всех сил стараюсь понизить голос, практически шипя на неё:
— Ты не можешь просто срываться и уходить всякий раз, когда тебя обвиняют в токсичном поведении.
Она вырывает руку из моей хватки с удивительной силой — невероятной силой, — и тут же мои Узы реагирует:
«Моя».
Она не замечает этого, продолжая поток обвинений, словно ей всё равно, кто нас подслушает:
— Ты много знаешь о токсичном поведении. Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, может, не стоит угрожать собственной чёртовой Связанной? Что, может, говорить мне, будто ты приковал бы меня к своему подвалу, — это, наверное, не лучший способ разобраться со всем этим… бардаком?
Её глаза горят негодованием, опасно сверкая на меня, — но только когда она вздрагивает и оглядывается на толпу, которую мы привлекли, я слышу перешёптывания. Сплетни и последующие слухи, которые вызовет эта небольшая перепалка, наверняка поставят нас всех под угрозу — и это не просто раздражает, это невыносимо.
Я опустился до её инфантильного уровня.
Мои губы кривятся, когда я снова хватаю её за руку. Мои Узы гудит под кожей, подпитываясь накалом эмоций, словно ей всё равно, что мы сейчас готовы вцепиться друг другу в глотку. Ей всё равно, как мы получим её в свои руки, — главное, чтобы она в итоге бездумно извивалась в наших объятиях.