Рулетка судьбы

Карасик Аркадий

В участке задержанного отвели в отдельную комнату. За столом — сумрачный толстяк с отвисшми щеками и равнодушным взглядом. На столе перед ним — документы и пистолет задержанного.

— Голубев Владимир Сергеевич?

— Точно. Гражданин Французской республики русского происхождения.

— С какой целью приехали в Одессу?

— В годы гражданской войны здесь погиб мой дед. По материнской линии. Захотелось найти место его захоронения. Не пойму, по какой причине меня задержали, избили? Даже оружие отобрали, без которого у вас жить небезопасно! —

артистически возмущался «француз», растерянно разводя руками и едва не плача. — Обращаетесь, как с уголовником.

Ответы продуманы еще во Франции, отрепетировано грустное выражение лица, скорбь по поводу страшной кончины деда… или прадеда, наигранное возмущение милицейским беспределом.

— Разберемся, — неопределенно пробурчал сыскарь. — Пока вам придется погостить у нас.

— Но у меня — билет на теплоход!

— Не волнуйтесь, поменяем. Уедете. Если, конечно, подтвердятся ваши показания… Впрочем, нам и сейчас кое-что уже известно.

Клименко многое мог бы напомнить забывчивому подследственному. Но украинский сыщик выполнял слово, данное российскому коллеге. Баянов просил не расслаблять и не настораживать киллера, держать в «подогретом» состоянии…

Глава 3

Камера небольшая, на одного узника. Почти точная копия той, в которой Собкову довелось сидеть в московском следственном изоляторе. Но тогда киллера взяли с поличными — после убийства на рынке четырех милиционеров и женщины. Сейчас он чист, как вымытое рачительной хозяйкой стеклышко.

По всем писанным и неписанным законам, его должны отпустить. Записать адрес, вежливо попросить навестить участок, дать показания. Но не напяливать на руки дурацкие браслеты, тем более, не сажать в изолятор. Неужели он прокололся? Где и когда?

Устав бегать по камере, Александр присел к столу. Искать причину ареста, трепать и без того изношенные нервы — бессмысленно. Если не сегодня, то завтра менты будут вынуждены открыть свои карты. Вот тогда и пригодятся подследственному энергия и сила воли.

Вечером он заставил себя спать. Несколько раз задержал дыхание, расслабил мышцы, мысленно повторил привычные «заклинания». Я хочу спать… я должен уснуть… дыхание спокойно… тело расслабленно… левая нога… правая нога…

К немалому изумлению подглядывающих сыскарей, «француз» безмятежно уснул. Без нервных вскриков, храпа, сложив по детски на груди руки. Точь в точь невинный младенец, не успевший еще заработать взрослые грехи.

Утром заставил себя сделать привычную зарядку. Внимательно проследил за тем, чтобы заработали все мускулы, ожили мышцы. Длина камеры — четыре метра. Двадцать пять пробежек от лвери к окну и обратно — стометровка. Мало. Узник заставил себя пройти по «маршруту» ровно сто раз.

Принесли тошнотворный завтрак — геркулесовую кашу, жидкую водичку, названную, словно в насмешку, чаем, и черствый кусок хлеба. Новое внушение — ты должен с"есть этот «бифштекс», сжевать бутерброд с ветчиной, запить его чашкой кофе… Вкусно, до чего же вкусно!… ты насытился, витамины

проникли в кровь, напитали ее силой и уверенностью.

Надзиратель в окошко с удивлением наблюдал, с каким аппетитом мужик поглощает принесенную ему мерзость. Лично он лучше бы умер от голода, нежели заставил себя проглотить хотя бы одну ложку.

— За шо тоби, хлопче, упрятали в клетку? — спросил он на дикой смеси украинского и русского.

Собков с удивлением поглядел на жалеющего мужика. До чего же мало таких отзывчивых на чужое горе в тюрьмах и в изоляторах! Будто специально подбирают озлобленных, бесчувственных. А у этого немолодого надзирателя доброта так и лучится из каждой частицы морщинистого лица.

— Сам не знаю. Ночью напали бандиты, угрожали расправой, налетела милиция и… Не знаю!

— Треба выдюжить, хлопче, — участливо посоветовал тюремщик. — У нас добрые следователя, проверят — выпустят.

Пугливо оглядел пустующий коридор. Беседовать с подследственными строго запрещено, увидят — накажут. И пошел вдоль строя камер, шаркая подошвами армейских ботинок.

После завтрака — никаких лежаний! — непременная прогулка по камере.

Пища должна перевариться на ходу. Горизонтальное положение вызывает ленность и обреченность, на которые узник не имеет права.

На четырнадцатый день заключения, в одинадцать часов заскрежетал замок. — Голубев, на допрос!

Собков поднялся, привычно заложил руки за спину. Короткие приказания конвоира выполнял послушно и четко. Знакомо все это, до чего же знакомо! Вперед… Стоять… Лицом к стене… Вперед… Направо… Налево…

Прошли по коридору, спустились на второй этаж. Остановились возле приоткрытой двери. За ней — небольшая комната со столом и двумя стульями. Отрапортовав человеку в пенсне, вертухай ушел.

— Присаживайтесь, Владимир Сергеевич. Закуривайте.

Обычные повадки опытных следователей. Заставить допрашиваемого расслабиться, почувствовать себя в «домашней» обстановке, соответственно, проникнуться доверием к человеку, сидящему напротив. Все это, якобы, — залог успеха допроса.

Но гражданину Франции опасаться нечего. Собков опустился на стул, взял из придвинутого портсигара сигарету.

— Спасибо.

— Повторите, пожалуйста для протокола все свои данные. Фамилию, имя, отчество, год и место рождения, специальность, место работы. Извините, приходится заниматься писаниной…

— Ничего. Понимаю.

Старательно, следя за каждым своим словом, Александр повторил заученную легенду. Включая поиски захоронения несчастного деда. Что касается профессии — бизнесмен среднего уровня. Место жительства — Франция, там же он и родился.

Следователь перестал писать, отложил ручку, чистым листом бумаги закрыл заполненный бланк.

— Все, с официальностями покончено. Побеседуем без… протокола.

— Простите, но мне все равно — с протоколом либо без него. Главное, меня ожидают в России, каждый день промедления стоит немалых денег. Поэтому, очень прошу, скажите: за что меня задержали?