Шпеер
Шрифт:
«Если они ВСЕ поверят, мы попадем в другое измерение».
«Если ВСЕ поверят».
«Если поверят».
Слова Северуса, давно растворившиеся в крови, горячо застучали в сердце, наполняя кислородом надежды.
— Но билеты?.. — остановившимся взглядом Гарри глядел в потолок с похабными сатирами. — Айзек Шурке и Дэвид Шлауманн?
Внезапно он вскочил, откинул тяжелое атласное одеяло и кинулся к небрежно брошенной в кресло одежде, отыскивая телефон. В мобильном обнаружилось восемнадцать непринятых звонков от тети Петуньи, десять от дяди Вернона и
С замирающим сердцем Г. Дж. атаковал немецко-английский словарь.
«Schurke — негодяй, мошенник, подлец», — сообщил словарь. — Schlaumann — умный, догадливый человек».
— О, черт, — прошептал Гарри. — А имена?..
Дрожащими пальцами он потыкал в кнопки, отыскивая «значения имен».
«Айзек, Исаак — «Тот, который будет смеяться». Давид — «Любимый».
Смеяться полагалось мошеннику Айзеку, а вовсе не возлюбленному Давиду.
Повалившись спиной на развратный алый диван, Гарри захохотал сумасшедшим истерическим смехом, размазывая слезы по лицу.
Козлоногие сатиры над головой ухмылялись лукавыми чертями.
________________________________________________________________________________________
1) Английская народная песня «Слуги короля Артура», перевод Т. С. Сикорской
2) Arsch mit Ohren — жопа с ушами.
3) Was geht ab? — Что происходит? (В чем дело, что за хрень?).
* * *
60. Счастливого Рождества
— Liebster! Ты был в Альберт-Холле?
С безмолвной мольбой Гарри глядел в глаза Северуса, тщетно отыскивая искру притворства.
Ничего, кроме волнения, беспокойства и нежности, в возлюбленных глазах не обнаружилось. Не было в них и привычного живого света, острый взгляд потух, хотя по-прежнему оставался мягким и теплым — взгляд, незаслуженно предназначенный ему одному, Г. Дж.
Выглядел Северус отвратительно: лицо казалось серым, больным и усталым; вчерашней бодрости как не бывало — Большой Зверь до странности медленно сел на постели. Не глядя Гарри в глаза, Мэйсон упомянул о тестировании, проведенном «коллегами из МИ-6». Сердце Г. Дж. охватил страх: какой допрос учинили инквизиторы международного масштаба, оставалось только гадать.
«Они убьют его! Сведут с ума!»
— Не пугай меня, — пробормотал Северус, прожигая его все тем же встревоженным взглядом. — Признавайся, ничего не вышло?
«Невозможно ТАК играть! — с ужасом подумал Гарри. — Я всё выдумал! Мне просто безумно, безумно хотелось, чтобы он притворялся!»
— Вышло, Шатц, — он сел на постель, бережно обнял Большого Зверя и в бог знает который раз протянул ему телефон. — Вот, смотри.
Придвинувшись поближе, как голубь, жмущийся к теплой каминной трубе, Гарри молча разглядывал нервную чуткую руку, мягко легшую на его колено. Смотреть в экран сил не было: Г. Дж. до тошноты возненавидел проклятую запись в проклятом Альберт-Холле.
— Скримджер сказал, в дневнике Риддла не хватает нескольких страниц, — он потрогал кончиками пальцев голубоватую
— Нда? — только и сказал Северус. — Хм... Надо же.
Гарри поднес к губам его руку, тихо целуя и подбираясь к локтю. Задрав рукав пижамы, он застыл в ужасе — на сгибе руки багровели следы свежих инъекций, достойных потрепанного бурями наркомана.
Ненависть, глухая и бессильная, стукнула в сердце тяжелым молотом. С губ сорвалось беззвучное ругательство.
«Я заберу тебя отсюда, Шатц! Не дам им тебя уничтожить! Никогда и ни за что! Сегодня же!»
* * *
Г. Дж. Поттер не любил Рождество.
Не просто не любил.
Г. Дж. ненавидел Рождество всеми фибрами души.
С декабря по январь он особенно остро сознавал, как бесконечно одинок — до щемящей боли в груди, до гложущей тоски и мутного беспокойства.
Быть может, Г. Дж. Поттер был не такой, как все.
Ненависть к светлому божьему празднику превратилась в привычку, засела где-то глубоко внутри. Гарри ничего не ждал от Рождества, кроме распродаж в супермаркетах, чужого веселья и необъяснимой грусти, крадущейся к сердцу тихими кошачьими шагами.
Еще в далеком детстве Г. Дж. был лишним за праздничным столом. Лет в семь он написал Папаше-Рождеству проникновенное письмо и честно бросил в камин. Старый весельчак не только не ответил, а и вовсе забыл о его, Гарри Поттера, существовании. Хорошо, тетя спохватилась и подарила племяннику блокнот, в котором Гарри тут же зафиксировал серьезное жизненное наблюдение: «Фазэ Крисмас свинья».
Конечно, в последние годы было грех жаловаться: одно Рождество повезло провести в задымленном баре с крепко выпившим крестным, второе, домашнее и романтическое, — при свечах с Чоу. Праздник с пьяным Сириусом оказался повеселей свечной романтики, несмотря на нелюбовь Г. Дж. к попойкам.
В этом году про Рождество и думать было глупо. И всё же, хотелось того или нет, но оно было здесь, незримо и торжественно ступая праздничными башмаками по городским мостовым.
Гарри брел в толпе жизнерадостных и смеющихся, чувствуя себя пришельцем из другой галактики. Счастливцы громко разговаривали и толкались, кто-то пьяно похлопал Г. Дж. по плечу, а хохочущая девушка осыпала горстью серебристого конфетти.
Где-то в отдалении распевали рождественские гимны. Все вокруг — огоньки, крикливое убранство витрин, суета и шумиха — казалось нарисованным, ненастоящим, картинкой из книжки, которую хочется закрыть и спрятать подальше в чулан.
Он забрел в кишащий народом супермаркет и надвинул на глаза выданную Скримджером кепку. Впрочем, никто его и не узнавал — Гарри вновь превратился в черноглазого мальчишку лет семнадцати.
«Что я здесь делаю?» — он мрачно оглядел витрины с мужскими аксессуарами вроде браслетов и цепочек. Что-то подсказывало ему, что Северуса не удивить мишурой, даже если это дорогие часы Van Cleef с картой звездного неба.
«Ты просил рассказать тебе сказку, Шатц... А я... не могу думать ни о чем... Пусто. Страшно. Что они с нами сделали?»